Глава 1. Сделка

Мне нужны были деньги на операцию маме. Ему нужна была жена, чтобы заткнуть рот совету директоров до годового собрания. У нас было ровно четыре месяца, договор на двух страницах и холодное рукопожатие вместо поцелуя – и если бы кто-то месяц назад сказал мне, что я подпишу такую бумагу не глядя, я бы рассмеялась ему в лицо. Но месяц назад я еще не знала, сколько стоит хороший кардиохирург и сколько стоит очередь без него.

Начиналось все не с приемной миллиардера, а с приемного покоя обычной районной больницы, где мама держалась за грудь и говорила, что это просто изжога, а врач за дверью говорил совсем другое слово – стеноз. Аортальный клапан, который не открывается так, как должен, сердце, которое качает кровь через игольное ушко и когда-нибудь просто не выдержит. Операция была одна, клиника одна – кардиоцентр «Пульс», где делали именно такие, редкие, с минимальным риском для ее возраста, – и очередь туда считалась не неделями, а годами. Платно – стоила ровно столько, сколько я не заработаю за всю жизнь, работая администратором в агентстве праздничных мероприятий за сорок пять тысяч в месяц.

Именно эта работа и свела меня с ним, хотя тогда я об этом не подозревала. Наше агентство обслуживало закрытый благотворительный прием холдинга «Атлант» – сложный, нервный вечер, где половина гостей были журналистами в вечерних костюмах, а вторая половина – акулами, которые улыбались этим журналистам, скрывая зубы. Я разносила папки с пресс-релизами и держалась в тени, как учили: обслуживающий персонал должен быть невидим. Максима Орехова я узнала не по фотографиям в деловых журналах – я узнала его по тишине, которая расходилась вокруг него кругами, будто вода вокруг камня. Люди понижали голос, когда он проходил мимо. Не из страха – из какой-то настороженной почтительности, с которой обычно говорят о покойниках или о деньгах, которых у тебя никогда не будет.

Я не должна была вообще попасться ему на глаза. Но администратор мероприятий уронила поднос с документами прямо у него под ногами, а я, не подумав, опустилась на колени и стала собирать бумаги вместе с ней – и одна из папок оказалась той самой, конфиденциальной, с проектом устава на годовое собрание, которую нельзя было показывать никому за пределами зала совета. Он забрал ее у меня из рук резко, почти грубо, и посмотрел так, будто я уже была преступницей. «Вы что-нибудь прочитали?» – спросил он тем самым ровным голосом, в котором крылась не злость, а что-то холоднее злости – расчет. Я честно сказала, что нет, и, кажется, именно эта честность, глупая, ненужная в его мире, где все врут не задумываясь, зацепила его внимание на секунду дольше положенного.

Я забыла об этом эпизоде через день. У меня были дела важнее: звонки в клинику, разговоры с кредитным консультантом, который вежливо объяснял, что под такую сумму мне не даст банк, потому что нечего заложить. Через две недели позвонили из незнакомого номера и попросили приехать на встречу «по деловому предложению». Я думала, это ошибка или розыгрыш, пока не увидела адрес – тридцать восьмой этаж башни «Атлант», приемная генерального директора.

Кабинет Максима Орехова оказался таким же, каким я его себе и представляла, если бы вообще осмелилась представлять: стекло, сталь, ни одной личной вещи на столе, кроме одной черно-белой фотографии в простой раме – мужчина и мальчик лет восьми на охоте, оба серьезные, ни тени улыбки. Сам Максим сидел так, будто кресло было продолжением его тела, а не мебелью. Он не предложил мне сесть – просто кивнул на стул, не отрываясь от документов, и я села, чувствуя себя абитуриенткой на экзамене, который завалила еще до звонка.

– Вы работали в агентстве, обслуживавшем прием две недели назад, – сказал он, не поднимая головы. – Ваше полное имя – Алина Крылова, двадцать шесть лет, не замужем, мать – Людмила Викторовна Крылова, пятьдесят три года, диагноз – аортальный стеноз, операция назначена не была из-за отсутствия средств. – Он наконец поднял взгляд, и в его серых глазах не было ни капли смущения от того, что он только что перечислил всю мою жизнь, будто читал сводку с биржи. – Я навел справки. Простите за вторжение в частную жизнь, но мне важна точность в деловых вопросах.

Меня захлестнула волна чего-то среднего между яростью и паникой. – Вы следили за мной?

– Я нанял человека, который навел справки о десяти кандидатках, – поправил он ровным голосом, будто разница была принципиальной. – Вы – единственная, чья ситуация делает предложение, с которым я к вам обращаюсь, взаимовыгодным, а не благотворительным. Мне не нужна благодарность, Алина Николаевна. Мне нужна сделка.

Он развернул ко мне через стол папку – ровно два листа, отпечатанные убористым шрифтом. Фиктивный брак сроком на четыре месяца. Публичные появления по расписанию, согласованному заранее. Отдельные спальни. Полное молчание о деталях соглашения перед третьими лицами, включая родственников. И в самом низу, отдельным пунктом, подчеркнутым, – пункт седьмой: «Стороны обязуются не допускать возникновения романтических чувств друг к другу. В случае нарушения данного пункта любой из сторон договор расторгается немедленно, без компенсаций».

– Зачем вам это вообще? – спросила я, хотя понимала, что не в том положении, чтобы задавать вопросы. – Простите, но обычно наследники миллиардов решают такие проблемы иначе.

Что-то дрогнуло в его лице – едва заметно, на долю секунды, как трещина на льду, которая тут же затянулась морозом. – Мой отец умер восемь месяцев назад. По уставу компании, который он сам написал тридцать лет назад, для полного вступления в права наследования на годовом собрании акционеров я обязан продемонстрировать совету директоров, цитирую, «устойчивое семейное положение, свидетельствующее о зрелости и надежности руководителя». Иначе control переходит под коллегиальное управление во главе с моим дядей. Годовое собрание через четыре месяца. У меня нет времени на настоящие отношения и нет желания их изображать перед незнакомкой, которая захочет от меня больше, чем строчку в контракте. Вы производите впечатление человека, которому нужны деньги, а не мужчина. Это меня устраивает.

Я должна была оскорбиться. Вместо этого я думала о мамином лице, серевшем каждый раз, когда она поднималась по лестнице в нашу квартиру на четвертом этаже без лифта, и о том, что гордость – это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. – Сумма, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Вы ни разу не назвали сумму.

Он назвал. Это было больше, чем стоила операция, больше, чем я зарабатывала бы за пять лет, – с половиной сразу после подписания и половиной по завершении срока договора, если ни одна из сторон не нарушит условий. Я подписала не читая второй раз, потому что первого раза хватило, чтобы понять: другого выхода мне никто не предложит.

Домой я вернулась другим человеком, хотя внешне ничего не изменилось: та же лестница без лифта, та же соседка с вечно лающей собакой за стеной. Маме я сказала полуправду – что нашла спонсорскую программу через агентство, что операцию оплатят, что мне придется на время «уехать по работе». Она смотрела на меня долго, с той материнской проницательностью, которую невозможно обмануть до конца, но, кажется, слишком хотела жить, чтобы задавать неудобные вопросы. Я не смогла сказать ей правду. Не смогла произнести вслух слова «фиктивный брак» человеку, который всю жизнь учил меня, что любовь либо настоящая, либо ее нет вовсе.

Переезд в его дом состоялся через три дня – молчаливый, деловой, будто переезжала не я, а очередная партия мебели. Дом оказался не квартирой, а особняком за городом, слишком большим для одного человека и абсурдно огромным для двоих чужих людей, обязанных изображать пару. Экономка Валентина Петровна, женщина лет шестидесяти с внимательными глазами, проводила меня в мою комнату молча, и только у двери, чуть помедлив, сказала: «Здесь давно не жили так, как должны жить в доме. Может, вы что-то измените». Я не поняла тогда, что она имела в виду. Поняла позже.

Первый ужин в его доме я запомнила до мелочей – не потому что он был романтичным, а потому что был абсолютной противоположностью романтики. Огромный стол на двенадцать персон, накрытый на двоих, идеальная тишина, нарушаемая только звоном приборов, и его взгляд, от которого по спине бежал холодок, но не от страха, а от чего-то, чему я тогда не подобрала названия. «Правила простые, – сказал он, не отрываясь от тарелки. – На людях ты моя жена, любящая, преданная, безупречная. Дома мы чужие. Не заходи в мой кабинет на третьем этаже. Не спрашивай о моей семье, если я сам не заговорю. И помни пункт седьмой – для нас обоих будет проще, если мы отнесемся к этому как к работе с хорошей зарплатой». Я кивнула. Тогда мне казалось, что это честная, ясная сделка, в которой невозможно заблудиться.

Но чужие люди не считают чужие шаги по коридору ночью. Чужие не замирают, случайно коснувшись рукой чужой руки за столом, потянувшись за солью в одно и то же мгновение. И чужие точно не запоминают, что другой человек не пьет кофе после шести и всегда на секунду медлит перед тем, как заговорить о чем-то важном – так, будто вслушивается сам в себя, прежде чем позволить словам выйти наружу. Я замечала эти мелочи против своей воли, коллекционировала их, как улики, хотя не понимала пока, против кого готовлю дело – против него или против себя самой.

На третий вечер, проходя мимо приоткрытой двери его кабинета – той самой, куда мне было запрещено заходить, – я увидела на стене, рядом с той же черно-белой фотографией мужчины и мальчика на охоте, старую вырезку из газеты в рамке. Я разглядела заголовок мельком, за долю секунды до того, как Валентина Петровна, оказавшаяся рядом слишком вовремя, чтобы это было случайностью, мягко, но твердо прикрыла дверь. «Трагедия на объекте „Атлант-Юг”: погиб инженер по технике безопасности». Я не успела прочитать имя. Но что-то в этом заголовке зацепило меня так, что в ту ночь я долго лежала без сна, вспоминая рассказы мамы о папиной последней работе – стройка где-то на юге, откуда он так и не вернулся домой, когда мне было двенадцать. Совпадение, сказала я себе. В стране тысячи строек и тысячи инженеров по технике безопасности. Но заснуть в ту ночь я так и не смогла.

А утром за завтраком, когда я, еще сонная, потянулась за чашкой одновременно с Максимом, наши пальцы на секунду соприкоснулись на фарфоровой ручке – и он отдернул руку так резко, будто обжегся, а после весь день был холоднее обычного, если это вообще было возможно. Я поняла тогда одну простую вещь, от которой мне стало по-настоящему страшно: пункт седьмой был написан не для того, чтобы защитить сделку. Он был написан, чтобы защитить кого-то из нас двоих от того, что уже начинало происходить – медленно, против воли, вопреки холодному рукопожатию, с которого все началось.