Глава 1. Ночь, когда горела конюшня
Джейк Хэллоран услышал взрыв за две мили, лёжа без сна на койке в своём доме на краю Соломенного Каньона, и по одному только звуку — глухому, короткому, с характерным эхом, отражённым от каменных стен ущелья, — понял, что это не гроза, не сорвавшийся с горы валун и не пьяная стрельба субботним вечером, к которой в городке давно привыкли и не обращали внимания.
Это был динамит. И динамитом в Соломенном Каньоне не пользовался никто, кроме старателей на дальних приисках, а прииски были в трёх днях пути к северу, не за две мили от городской черты.
Он поднялся с койки медленнее, чем ему хотелось бы, — семь лет размеренной жизни на ранчо оставили след не только на характере, но и на теле, — и подошёл к окну. Со стороны города, там, где за тёмными силуэтами тополей угадывались крыши Соломенного Каньона, в ночное небо поднималось зарево, слишком яркое и слишком быстро разгорающееся для обычного пожара в очаге или упавшей лампы.
Джейк постоял у окна ещё секунд десять, борясь с самим собой, — за семь лет он выработал твёрдое правило не лезть в чужие дела, потому что чужие дела в этих краях слишком часто оборачивались похоронами, а хоронить он в своей жизни уже насмотрелся достаточно, — но зарево разгоралось, и где-то там, в городе, кричали люди, и крик этот долетал даже сюда, приглушённый расстоянием, но безошибочно узнаваемый.
Он оделся, вывел из стойла своего мерина Пороха — единственную лошадь, оставшуюся у него после того, как он продал остальное стадо два года назад, оставив себе лишь необходимый минимум скота, — и поехал к городу быстрым галопом, хотя разум продолжал нашёптывать, что это не его дело, что у города есть шериф Такер Уэллс, молодой парень тридцати двух лет, вполне способный справиться с пожаром или пьяной дракой без помощи бывшего маршала, семь лет как сдавшего звезду.
Конюшню он увидел издалека — единственное каменное здание в городе горело так, что деревянная крыша уже провалилась внутрь, а огонь выбивался наружу через оконные проёмы, будто здание дышало пламенем изнутри. Вокруг метались люди с вёдрами, но толку от этого было мало — колодец у конюшни давно обмелел, и воду приходилось таскать от реки, а до реки было добрых двести шагов.
— Лошади! — кричала женщина, которую Джейк узнал не сразу — Марта Причард, дочь хозяина конюшни, простоволосая, в одной ночной рубашке, накинутой поверх куртки. — Лошади ещё там! И отец!
Джейк спрыгнул с седла раньше, чем Порох окончательно остановился, и бросился к боковой двери конюшни, той, что вела в стойла с восточной стороны, куда огонь пока не добрался в полную силу. Дверь заклинило — то ли от жара, то ли от взрыва, покорёжившего петли, — и ему пришлось вышибать её плечом, дважды, прежде чем доски поддались.
Внутри стоял дым такой плотности, что глаза резало немедленно, а дышать приходилось короткими, обрывистыми глотками, зажимая нос рукавом рубашки. Лошади ржали и бились в стойлах, обезумевшие от огня и запаха дыма, и Джейк, не думая, начал выбивать засовы один за другим, выпуская животных в сторону восточного выхода, где дыма было меньше.
Эйсу Причарда он нашёл у последнего стойла — старик лежал на земле, придавленный упавшей балкой, и Джейк сначала подумал, что балка и стала причиной, пока не заметил тёмное пятно на груди старика, слишком аккуратное и слишком круглое для последствий пожара.
— Эйса, — сказал он, опускаясь рядом и приподнимая балку в сторону насколько хватило сил. — Эйса, держись, я тебя вытащу.
Старик открыл глаза — мутные, но осмысленные — и его губы шевельнулись, произнося слова, которые Джейк едва расслышал сквозь треск горящего дерева над головой.
— Не успеешь, сынок, — прохрипел Причард, и в его голосе не было страха, только усталая, будничная констатация факта. — Они вошли... через главные ворота... я пытался вывести лошадей раньше них, чтобы никто не догнал... а один из них... просто выстрелил. Не за золото. Не за лошадей. Просто чтобы никто не смог их догнать верхом.
— Кто, Эйса? Кто это был?
— Мэллой, — выдохнул старик, и это единственное слово, казалось, забрало у него последние силы. — Кёртис Мэллой. Вернулся... из тюрьмы штата... три месяца как... Я слышал, как они звали его по имени... у него ещё шестеро... едут к каньону... через перевал...
Дыхание Причарда стало прерывистым, и Джейк, держа старика за плечи, чувствовал, как жизнь уходит из него — не резко, а медленно, будто догорающая свеча, — и ничего не мог с этим поделать, кроме как остаться рядом до конца, хотя балки над головой трещали всё громче, обещая скорое обрушение.
Эйса Причард умер меньше чем через минуту, не договорив фразу о том, куда именно направлялась банда через перевал, — и Джейк, взвалив тело старика на плечи, вынес его из горящей конюшни в последний момент, за секунды до того, как рухнула крыша над стойлами, из которых он только что вывел последних лошадей.
Марта Причард, увидев тело отца, упала на колени прямо в дорожную пыль, и её крик — не истерический, а глухой, идущий откуда-то из глубины, — заставил замолчать даже тех горожан, что до сих пор суетились с вёдрами воды у догорающего здания.
Шериф Такер Уэллс подбежал к Джейку минуту спустя, тяжело дыша, с револьвером наготове, хотя стрелять было уже не в кого — Мэллой со своими людьми, судя по всему, покинул город сразу после взрыва, не задерживаясь.
— Хэллоран, — сказал шериф, узнав его в свете пожара. — Ты был первым здесь. Что случилось?
— Банда Кёртиса Мэллоя, — ответил Джейк ровным голосом, хотя внутри у него всё ещё горело от того, что он увидел и услышал за последние десять минут. — Семеро всадников. Взорвали конюшню, чтобы никто не смог погнаться за ними верхом. Убили Эйсу Причарда, когда тот пытался спасти лошадей. Направляются через перевал, в сторону каньона.
Уэллс побледнел — Джейк видел это даже в дрожащем свете пожара — и посмотрел на дымящиеся руины конюшни, на единственных лошадей в городе, вырвавшихся оттуда только благодаря тому, что Джейк подоспел вовремя, — большинство из них были напуганы и разбежались по улицам, ловить их предстояло не один час.
— У меня нет ни одной верховой лошади, способной догнать их сегодня ночью, — сказал шериф тихо, будто признание давалось ему физически тяжело. — Придётся ждать до утра, собирать отряд, искать лошадей по фермам в округе. К тому времени Мэллой будет уже за перевалом, а дальше — сотня миль пустоши, где его никто не найдёт.
Джейк молча смотрел на тело старика, укрытое чьей-то курткой прямо посреди дороги, на плачущую рядом Марту, на дымящиеся развалины конюшни — и впервые за семь лет почувствовал, как в груди шевельнулось что-то, о существовании чего он старательно забыл с того дня, когда похоронил жену и сдал звезду маршала вместе с последней верой в то, что стоит быть человеком закона в местах, где закон приезжает всегда на день позже беды.
— У меня есть лошадь, — сказал он наконец. — И я знаю каждую тропу в Соломенном Каньоне лучше, чем Мэллой знает свои собственные пять пальцев, потому что вырос в этих горах ещё мальчишкой, до того как каньон стал границей между законом и пустошью. Если он поедет через перевал, я знаю короткий путь, которым можно оказаться там раньше него.
Такер Уэллс посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом — не взглядом на бывшего маршала, а взглядом на человека, который семь лет прятался от собственного прошлого на краю города, и теперь стоял здесь, у горящей конюшни, с телом убитого старика за спиной, явно готовый снова взять в руки то, от чего отказался.
— Один? Против семерых? — спросил шериф.
— Не один, — ответил Джейк, глядя на зарево, догорающее над крышей конюшни. — Каньон будет со мной. А Мэллой этого пока не знает.
Домой за оружием он поехал в одиночку, хотя Такер Уэллс порывался отправить с ним хотя бы одного помощника, — Джейк отказался, зная по опыту семи лет службы маршалом, что лишний человек на этом этапе дела скорее свяжет по рукам, чем поможет, а времени на споры не было: Мэллой со своими людьми получил фору в добрый час, а конная банда за час в предгорьях способна уйти достаточно далеко, чтобы след остыл.
Оружейный шкаф в его доме не открывали семь лет — с того самого дня, как он сдал звезду маршала и запер туда всё, что напоминало о прежней жизни: два револьвера, охотничий карабин, потрёпанный кожаный патронташ и звезду, которую так и не решился выбросить, хотя носить её тоже не мог заставить себя вновь. Замок поддался не сразу, будто дерево и металл семь лет намеренно сопротивлялись возвращению к тому, от чего он однажды отказался.
Марта Причард нашла его во дворе, когда он седлал Пороха во второй раз за ночь, проверяя подпругу с той тщательностью, что не терпит ошибок перед долгой скачкой по горным тропам в темноте.
— Ты правда поедешь один? — спросила она, и голос её всё ещё дрожал после недавнего горя, но в глазах уже проступало нечто более твёрдое — та решимость, что появляется у людей, потерявших слишком много, чтобы бояться потерять что-то ещё.
— Один я знаю тропы, которых не знает никто в этом городе, — ответил Джейк, затягивая последний ремень. — А отряд из горожан с фермерскими ружьями только предупредит Мэллоя раньше времени топотом полудюжины непривычных к горам лошадей.
— Тогда возьми хотя бы это, — сказала Марта и протянула ему тонкую записную книжку в кожаном переплёте, испачканную сажей. — Отцовский журнал учёта. Там, на последних страницах, записи о том, кто в последний месяц расспрашивал его о дороге через перевал — он вёл эти заметки для себя, привычка после того, как три года назад через каньон однажды уже пытались провести контрабандой краденый скот. Может, пригодится узнать, кто в городе мог продать Мэллою карту тропы заранее.
Джейк принял журнал молча, коротко кивнув, — и в этом жесте была вся благодарность, на которую у него хватило сил в эту ночь, — и, уже вскочив в седло, пролистал последние страницы при свете единственного уцелевшего фонаря во дворе. Один из последних постояльцев конюшни, судя по записи недельной давности, интересовался у Эйсы Причарда картой южного склона каньона под предлогом покупки земли для скотоводства — человек, назвавшийся Виком Салливаном, приезжий, задержавшийся в городе на три дня дольше, чем требовалось для осмотра пастбищ, а затем исчезнувший так же тихо, как появился.
Имя ничего не говорило Джейку, но сам факт разведки маршрута заранее говорил о том, что нападение на город не было спонтанным набегом — кто-то планировал его заблаговременно, зная точное расположение конюшни, единственного источника лошадей в округе, и, вероятно, зная также короткие тропы через каньон, которыми банда рассчитывала уйти от погони.
Это меняло дело. Если у Мэллоя был свой проводник, знакомый с южным склоном, короткий путь Джейка через северную гряду, известный ему с детства и, по его расчётам, неизвестный чужакам, оставался единственным настоящим преимуществом, — но лишь при условии, что банда действительно не разведала и этот маршрут тоже.
Он выехал из города за полчаса до рассвета, когда небо на востоке только начинало сереть, а Соломенный Каньон впереди по-прежнему тонул в непроглядной темноте ночи, — и, пуская Пороха размеренной рысью в сторону северной тропы, знакомой ему по каждому камню и повороту ещё с тех пор, когда он мальчишкой гонял здесь одичавших коз, Джейк Хэллоран впервые за семь лет ощутил на поясе привычную тяжесть револьверной кобуры так, будто она никогда его и не покидала.