Глава 1. Девятый прибор
Дамбу размыло в половине четвёртого утра, но узнали об этом только за завтраком, когда садовник Прохор Ильич пришёл сказать, что катер к пристани не подойдёт: волна разбила понтон в щепки, а единственная дорога с материка, узкая гать, отсыпанная ещё дедом Матвея Гривцова, стоит под водой на добрых полметра.
— Значит, идём вплавь, — сказала Лидия Гривцова, младшая дочь хозяина, и рассмеялась так, будто пошутила первой в этом доме за десять лет.
Никто не поддержал. За длинным столом на застеклённой террасе сидели семеро, и все семеро, включая Анну, знали, что смеяться на вилле «Ласточка» не принято раньше полудня — таково было негласное правило Матвея Ильича, установленное задолго до того, как кто-либо из них научился читать.
Анна Реброва приехала накануне вечером, позже всех, потому что дорога от города заняла пять часов вместо трёх — фуру с щебнем развернуло поперёк трассы под Валуйками. Она вошла в дом, когда гости уже собрались в гостиной с бокалами, и первое, что почувствовала, — не тепло камина и не запах шиповника из вазы на рояле, а взгляды. Все обернулись одновременно, будто ждали именно её.
— Анюта, — сказал крёстный, поднимаясь навстречу с неожиданной для его лет лёгкостью. — Наконец-то в этом доме появился человек, который умеет молчать.
Это была старая шутка между ними, ещё с тех пор, когда двенадцатилетнюю Анну сажали в его кабинете дожидаться, пока взрослые закончат разговор за закрытой дверью, а она не подглядывала и не подслушивала — за что и заслужила прозвище «наш нотариус». Тогда это звучало забавно. Сейчас, пятнадцать лет спустя, когда она действительно кое-что понимала в том, как молчат вещи и как говорят следы, шутка отдавала холодком.
Гривцов провёл её по кругу — не потому, что она не знала этих людей, а потому что любил ритуалы, и представление гостей друг другу перед ужином было одним из них, даже если гости были роднёй, знакомой с рождения.
Старший сын Матвея, Дмитрий, стоял у окна с бокалом виски и кивнул Анне почти незаметно — сколько она его помнила, он всегда держался чуть в стороне, будто присутствовал на празднике по обязанности, а не по желанию. Рядом с ним — его жена Кира, моложе на двенадцать лет, в платье того холодного синего оттенка, который идёт только очень уверенным в себе женщинам. Лидия, младшая дочь, сидела на подлокотнике дивана с телефоном в руке и подняла глаза лишь на секунду. Пасынок хозяина от второго, давно расторгнутого брака, Феликс Орлов, единственный из всех работавший непосредственно на фирму Гривцова — начальником логистики, — пожал Анне руку крепко, по-деловому, будто оценивал контрагента. У камина расположилась Марго Веснина, компаньонка и, как поговаривали в семье вполголоса, без свидетелей, не просто компаньонка — женщина неопределённого возраста с идеальной осанкой и способностью появляться в комнате бесшумно. И, наконец, доктор Соломин, домашний врач семьи вот уже двадцать лет, с седой бородкой и тростью, без которой давно не расставался, хотя, по слухам, хромота была скорее привычкой, чем необходимостью.
Семь человек, включая хозяина. Восьмым должен был стать нотариус Гривцова, но тот прислал сообщение о простуде и обещал прибыть первым катером наутро — катера, которого, как выяснится через несколько часов, уже не будет.
Ужин прошёл спокойно, даже слишком: разговор о винограднике, который Гривцов разбил на южном склоне острова три года назад, о ремонте эллинга, о том, что цены на топливо для катера снова выросли. Матвей Ильич ел мало, пил ещё меньше — Анна отметила это машинально, тем самым уголком сознания, который пятнадцать лет учили замечать несоответствия. Хозяин дома, обычно охотно поднимавший тосты за собственное здоровье с ироничной торжественностью, в этот вечер держал бокал, почти не поднося его к губам.
После десерта он постучал вилкой по бокалу — старая привычка, доставшаяся, по семейной легенде, ещё от его отца.
— Я собрал вас не только чтобы отпраздновать семьдесят лет, которые, признаюсь, наступили гораздо быстрее, чем я рассчитывал, — сказал он, и в голосе не было и следа обычной иронии. — Я хочу, чтобы вы услышали это от меня, а не от Аркадия Петровича после моих похорон. Я переписал завещание. Полностью. Новый вариант заверен на прошлой неделе, и завтра, когда Аркадий Петрович приедет, я оглашу его при свидетелях. Сегодня скажу только одно: тем, кто рассчитывал на определённые суммы исходя из старого документа, стоит пересмотреть свои расчёты. Я не хочу устраивать сцен за столом. Просто хочу, чтобы ночь вы провели с ясной головой, а не с иллюзиями.
Тишина, наступившая после этих слов, была того особого качества, какое бывает только в семьях, где деньги давно заменили нежность общим языком. Дмитрий поставил бокал на стол чуть резче, чем требовалось. Лидия впервые за вечер убрала телефон. Феликс спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Могу я узнать хотя бы общий принцип, Матвей Ильич? Просто чтобы не гадать всю ночь.
— Узнаете завтра, вместе со всеми, — ответил Гривцов и улыбнулся так, что улыбка не коснулась глаз. — А сейчас, если позволите, я хотел бы прогуляться перед сном. Погода портится, но пока ещё можно постоять на пирсе.
Он вышел один. Никто не пошёл за ним — это тоже было частью негласного этикета дома: когда хозяин хотел побыть один, ему не досаждали, даже из вежливого беспокойства.
Анна поднялась в свою комнату около полуночи, когда за окнами уже вовсю шумел ветер и первые крупные капли забарабанили по крыше веранды. Она долго не могла уснуть — не из-за грозы, а из-за того холодка, который остался в груди после слов крёстного. Она никогда не рассчитывала ни на какое наследство и была почти уверена, что в новом завещании её вообще не будет — да и не должно быть, ведь формально она даже не родня, а крестница, дочь давно умершей подруги его жены. Но что-то в том, как он произнёс эти слова, показалось ей не столько объявлением, сколько предупреждением. Будто он знал, что кто-то в этом доме способен на многое, если лишится ожидаемых денег.
Она всё же уснула, а разбудил её не гром — гроза к тому времени ушла на восток, — а голоса на первом этаже, слишком громкие для этого дома в такой час.
Внизу, в холле, стояла Марго Веснина, бледная настолько, что казалась частью тумана, который наползал с моря через приоткрытую дверь террасы. Доктор Соломин, придерживая её за локоть, говорил что-то тихое и профессионально-спокойное, но руки его, Анна заметила это сразу, спускаясь по лестнице, дрожали.
— Что случилось? — спросила она.
— Кабинет, — сказала Марго, и голос сорвался на этом единственном слове. — Дверь заперта изнутри, а он не отвечает. Я стучала. Я стучала пятнадцать минут.
Дверь кабинета — тяжёлую, дубовую, с медным вензелем «Г» посередине — Феликс выбил плечом с третьей попытки, и в лицо им ударил не запах пороха, как в книгах, а нечто гораздо более будничное и оттого страшное: запах остывшего камина, пролитого коньяка и той особой тишины, которая наступает, когда в комнате находится тело, а не человек.
Матвей Ильич Гривцов сидел в кресле у камина, откинув голову, и лицо его было совершенно спокойным — как у человека, задремавшего над книгой. Только книга — раскрытый ежедневник — лежала на полу, а на виске, там, где седые волосы редели к затылку, темнело пятно, слишком аккуратное для случайного падения.
Анна опустилась на колено раньше, чем успела подумать, что делает — пятнадцать лет привычки оказались сильнее пятнадцати минут потрясения — и первым, что она отметила профессиональным, будто отдельным от неё самой взглядом, было окно. Оно было заперто на шпингалет. И заперто изнутри.
— Никому не входить, — сказала она, не оборачиваясь, и голос прозвучал так, что даже Дмитрий, стоявший в дверях с перекошенным лицом, послушно замер на пороге. — Дайте мне пять минут. Потом звоните в полицию.
— Телефон не работает, — тихо сказал Феликс из-за спины. — Ни у кого. Вышка на материке, наверное, легла из-за грозы. И катера, как вы помните, нет.
Анна медленно поднялась и обвела взглядом комнату — камин, погасший, но ещё тёплый; секретер, один из ящиков которого был неплотно задвинут; ежедневник на полу, раскрытый на сегодняшнем числе, где рукой Гривцова было написано только одно слово: «Девятый». И, наконец, ковёр у двери террасы, ведущей прямо в сад, — мокрый след, почти высохший, но всё ещё различимый в свете утренней лампы, ведущий от порога к креслу и обратно.
След был от обуви сорок четвёртого, может, сорок пятого размера. Ни у кого из мужчин в доме, включая самого хозяина, такой ноги не было.
За завтраком, ещё вчера, Прохор Ильич, разнося приборы на террасе, честно пересчитал их дважды, прежде чем сказать хозяину — тот велел готовить стол на восемь персон, включая заболевшего нотариуса. Прохор насчитал девять.
Тогда все посмеялись и списали это на его старую привычку путать счёт после инсульта трёхлетней давности. Теперь, стоя над телом крёстного отца в запертой изнутри комнате, из которой некуда было деться, кроме окна с исправным шпингалетом, Анна поняла, что смеяться было рано.
Остров, до которого сутки как не доходил ни один катер, вмещал восемь человек, которых она знала всю жизнь. И девятого, которого не знал никто — но который, судя по мокрому следу на ковре, был здесь, в этом доме, этой ночью, и, возможно, до сих пор не покинул остров.
Ей предстояло понять, кто из них лжёт, прежде чем на остров придёт вода — либо в виде полиции, либо в виде следующей волны.
Она заперла кабинет на ключ, найденный в кармане самого Гривцова, и распорядилась, чтобы никто, включая домоправительницу, не приближался к двери до её отдельного разрешения, — распоряжение, которое прозвучало из уст гостьи, а не хозяйки дома, но которому, к её собственному удивлению, никто не посмел возразить. Марго Веснина, всё ещё бледная, забилась в угол гостиной, обхватив себя руками, будто пыталась удержать внутри собственную дрожь; Дмитрий расхаживал у камина, то и дело поглядывая на лестницу, ведущую наверх, туда, где находились спальни; Лидия сидела неподвижно, впервые за вечер выпустив из рук телефон, который в любом случае был бесполезен без связи.
Анна вернулась в кабинет одна, воспользовавшись коротким затишьем, пока остальные приходили в себя внизу за чаем, который заварила потрясённая, но по-прежнему деятельная кухарка. Ежедневник, лежавший раскрытым на полу возле кресла, она подняла осторожно, за самый край страницы, стараясь не потревожить возможные отпечатки. Кроме единственного слова «Девятый», выведенного твёрдым, уверенным почерком Гривцова, на развороте не было ничего — ни имени, ни даты, ни намёка на то, кого он имел в виду, записывая эту загадку буквально накануне собственной смерти.
Она опустилась на колени у камина и провела пальцем по решётке — зола была ещё тёплой, но среди пепла виднелся уголок бумаги, не успевший прогореть до конца. Обрывок письма, судя по всему брошенного в огонь второпях: несколько слов, различимых сквозь копоть, складывались в нечто похожее на «...не расскажу правду, пока...». Дальше текст обрывался вместе с самим листом.
Кто-то жёг бумаги в кабинете хозяина этой же ночью — либо сам Гривцов, готовясь к завтрашнему оглашению завещания, либо тот, кто вошёл сюда после него. Анна вдохнула воздух кабинета медленно, профессионально, как учили её пятнадцать лет назад: под запахом остывшего камина и коньяка отчётливо угадывался ещё один, едва уловимый след — сладковатый, немного пряный аромат духов, которого она не почувствовала ни на одной из женщин дома этим вечером. Ни у Марго, предпочитавшей строгий цитрусовый одеколон. Ни у Лидии, вовсе не пользовавшейся парфюмом. Ни даже у Киры, чьи духи она успела заметить ещё в гостиной — совсем другие, холодные, цветочные.
Значит, в этой комнате этой ночью была женщина, чей запах не принадлежал никому в доме, — и мокрый след сорок четвёртого размера у двери террасы больше не казался единственной загадкой этой ночи. Девятый гость, если он существовал, пришёл, судя по всему, не один.