Глава 2

Глеб убрал палец с моих губ не сразу. Подержал ещё мгновение, словно запоминал, и лишь тогда откинулся на бархатную спинку. А мне сразу стало его не хватать. Глупость какая. Час назад я не знала, как этого человека зовут, а теперь уголок рта горел там, где лежала его рука, и требовал, чтобы она вернулась.

— Ну? — Он ждал, чуть склонив голову набок. — Верите или нет?

— Не знаю, — честно призналась я. — Раньше верила. Он ведь у меня не первый. До него был однокурсник, и с ним всё было так же. Я старалась, правда старалась. Читала, пробовала, изображала. А в сердце пусто. Как если бы всё это происходило с какой-то другой женщиной, а я наблюдаю из угла и жду, когда можно будет уйти в душ.

Ладонь Матвея на моём колене шевельнулась. Большой палец прочертил по атласу короткую дугу и замер, и я ощутила это движение так ясно, словно между нами не было никакой ткани.

— Изображала, значит, — протянул Глеб. — А он, конечно, ничего не замечал целую вечность, а сегодня внезапно прозрел. Удобно, когда тебя ловят с чужой бабой.

— К чему ты клонишь?

Я и не заметила, как перешла с ним на «ты». Он заметил. Уголок его рта дёрнулся.

— К тому, что мужик, который за всё это время не нашёл, где у женщины включается свет, обычно винит проводку. — Он усмехнулся. — Мы с Матвеем однажды снимали квартиру на объекте, где весь вечер не горела лампа в коридоре. Хозяин божился, что проводка сгнила, предлагал вызвать электрика из райцентра. А там надо было просто вкрутить лампочку как следует. До упора.

Матвей фыркнул, и его смешок отозвался во мне где-то под рёбрами, тёплый и щекотный.

— Он хочет сказать, — пояснил светлый, наклоняясь ко мне так близко, что я разглядела золотистые искры в его щетине, — что дело, скорее всего, совсем не в вас.

— Вы меня совсем не знаете.

— Пока не знаем, — согласился Матвей. — Но поезд идёт до утра, а потом ещё целый день. У нас уйма времени.

— А вам-то это зачем? — Я покачала головой. — Возиться с зарёванной незнакомкой. Ехали себе спокойно, пили чай, а тут я.

— Затем, что мне знакома эта история, — неожиданно серьёзно отозвался Матвей. — Только с другой стороны. Жена ушла от меня к своему фитнес-тренеру, а на прощание объяснила, что я скучный. Предсказуемый, как расписание электричек. Я полгода проверял каждое своё слово, каждый жест: не скучно ли. Чуть с ума не сошёл.

— И как? Проверили?

— Глеб проверил, — светлый кивнул на друга. — Вытащил меня на объект в тайгу, где на сотню километров ни одного фитнес-клуба, и заставил жить. Через месяц я уже забыл, как её звали.

— Врёт, — лениво вставил Глеб. — Помнит. Но больше не верит ни одному её слову. Вот и ты не верь.

Я засмеялась, и смех вышел уже без слёз.

— А тебя кто бросал? — спросила я у Глеба.

— Меня не бросают. — Он сверкнул глазами. — Я сам ухожу, раньше, чем мне успеют что-нибудь объяснить. Матвей считает, что это трусость. Я считаю, что экономия времени.

Матвей не отводил глаз. Серо-голубые, спокойные, они держали меня крепче, чем рука на колене. Я отпила из стакана, ещё и ещё, и поняла, что больше не боюсь. По телу разливалось шипучее тепло, мысли сделались прозрачными, как вода в бабушкином колодце, и на самом дне этой воды лежала одна-единственная, ясная и твёрдая, как речной голыш. Если я сейчас расстелю постель и отвернусь к стенке, то так и останусь той, кем меня назвал Стас. Навсегда. Буду носить это слово, как клеймо, каждому следующему мужчине заранее извиняться и ждать, когда он тоже разочаруется. Я поставила стакан на стол.

— Знаете, что меня бесит больше всего? — Голос мой зазвучал неожиданно ровно. — Не рыжая. И даже не то, что это случилось в нашей постели. Меня бесит, что я ему поверила. Сразу, с полуслова. Он открыл рот, и я тут же согласилась. Потому что сама думала так же. Много лет.

— А теперь? — тихо спросил Матвей.

— А теперь я сижу в поезде с двумя чужими мужиками, в мокром платье, пьяная и зарёванная, и мне впервые за весь вечер хочется доказать, что он врал.

Глеб замер с бутылкой в руке. Матвей перестал улыбаться. Колёса отбили длинную дробь на стрелке, вагон качнуло, абажур бросил на стены пляшущие тени, и собственные слова донеслись до меня откуда-то со стороны, чужим голосом.

— Ника, — голос светлого стал ниже, бархатистей. — Вы выпили.

— Я выпила пару стаканов шампанского. Я помню, как вас зовут, помню, куда еду, и прекрасно помню, кто я такая. Я знаю, что делаю.

Глеб опустил бутылку на стол бережно, как ставят ловушку на птицу.

— Тогда произнеси вслух, чего ты хочешь.

Он не помогал мне. Нарочно. Я чувствовала, что последний шаг он оставил за мной, и от этого лицо полыхнуло. Слов я так и не нашла. Зато нашла его ворот: схватила тёмную рубашку в кулак, потянула на себя и поцеловала.

Он поддался на мгновение, позволил мне быть первой, и тут же перехватил поцелуй. Губы у него были твёрдыми и горячими, щетина царапнула подбородок, ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы и сжались в кулак, запрокидывая мне голову. Он целовал так, будто давно этого ждал. Глубоко и требовательно, раздвигая мои губы языком, проникая всё дальше, пробуя и забирая, и я впервые в жизни ответила на поцелуй всем телом сразу: грудью, животом, коленями, которые сами качнулись к нему. У меня закружилась голова. Стас целовался аккуратно, чуть влажно, вежливо стучался в дверь. Глеб в двери не стучал. Глеб их выносил с петлями.

Где-то за спиной щёлкнул замок. Матвей, оказывается, успел подняться, запереть купе и опустить шторку на окне, и теперь вернулся, опустился на диван у меня за спиной. Его колени легли по обе стороны от моих бёдер, грудь притиснулась к лопаткам, и грубая вязка царапала голую кожу.

Его губы опустились на мою шею, туда, где она переходит в плечо. Сначала едва касаясь, затем сильнее, с прикусом, и от этого прикуса всё моё тело дёрнулось, как от разряда тока. Я застонала прямо в рот Глебу. Без всякого притворства, звук вырвался, и я даже не успела его поймать. Глеб оторвался от моих губ, и в тёмных глазах сверкнула злая весёлая искра.

— Рыба, говоришь, — выдохнул он.

Я ответила тем, что опять притянула его к себе.

Матвей подцепил пальцами тонкую бретель и спустил её с плеча. Потом вторую. Атлас заскользил вниз, на мгновение задержался на груди, и Глеб одним рывком сдёрнул его до пояса. Я осталась между ними обнажённой до талии, под жёлтым кругом лампы, и под их взглядами соски у меня затвердели так, что стало почти больно.

Мне полагалось смутиться. Прикрыться ладонями, отвернуться. Со Стасом я всегда гасила свет и пряталась под одеяло. Но Глеб глядел на меня так, что прятаться не хотелось. Он глядел жадно, не скрывая, как у него ходят желваки, и под этим взглядом я расправила плечи, подставляя ему грудь.

Ладони Матвея скользнули из-за моей спины вперёд и накрыли её. Большие, тёплые, чуть шершавые от работы. Он сжал их и провёл подушечками больших пальцев по соскам. Один раз. Другой. Я задохнулась. Он поймал их пальцами, сжал, покатал, чуть оттянул на себя, и острое сладкое ощущение прострелило меня от груди в самую глубину, туда, где всё стянулось в тугой узел и потекло. Я и не знала, что грудь может так отзываться. Стас касался её мимоходом, как ручки двери, по пути к главному. А Матвей не торопился к главному. Он словно задался целью выяснить, сколько можно выжать из одного прикосновения: то едва задевал сосок краем ногтя, то накрывал всю грудь горячей ладонью и держал, не шевелясь, пока я сама не начинала тереться о его руку, то стискивал так, что я шипела сквозь зубы и подавалась навстречу, прося ещё.

Я откинула голову ему на плечо. Его дыхание обжигало мне ухо, частое и шумное, и по нему я понимала, что он заводится от каждого моего вздоха не меньше, чем я от его пальцев.

Глеб опустился передо мной на колени, прямо на ковёр, между моими ногами. Широкие плечи раздвинули мне колени, и подол поехал вверх по бёдрам. Он не торопился. Положил ладони мне на щиколотки и повёл вверх: по голени, по коленям, по внутренней стороне бёдер. Там, где он касался, кожа вспыхивала. Он наклонился и взял мой сосок в рот.

Я вскрикнула. Губы его обожгли, язык обвёл сосок кругом, прижал к нёбу, и он втянул его в себя, сильно и жадно, до сладкой боли, а Матвей в ту же секунду сжал второй между пальцами. Справа мокрое и обжигающее, слева сухое и тягучее, и я никак не могла понять, от которого сильнее сводит бёдра. Глеб прикусил сосок зубами, осторожно, на самой грани, и тут же зализал укус широким языком, и от этого перехода у меня потемнело в глазах. Пальцы мои вцепились в чёрные кудри. Я не отталкивала. Я прижимала его к себе, требовательно, и слышала, какие звуки срываются у меня с губ.

Матвей повернул моё лицо к себе и поцеловал. Его поцелуй был совсем иным. Глубоким, но неспешным, тягучим, со вкусом шампанского и мяты. Он ловил мою нижнюю губу, легонько прикусывал, отпускал и возвращался, дразнил кончиком языка и уходил, пока я не потянулась за ним, нетерпеливая и голодная. Я таяла в этом поцелуе, пока Глеб сводил меня с ума губами и зубами, перебираясь от одной груди к другой, оставляя на коже влажные горящие следы.

Его ладонь тем временем прошлась по моему бедру до самого края кружева и остановилась там. Пальцы легли на тонкую ткань, горячие даже сквозь неё, и я почувствовала, как намокшее кружево прилипает к коже под его рукой. Я развела колени шире. Кружево полетело куда-то под стол. Пальцы Глеба коснулись меня там, где я была уже мокрой до неприличия, раздвинули набухшие складки, и он глухо выругался сквозь зубы.

— Ты только почувствуй, какая ты, — процедил он с такой злой нежностью, что у меня запылали уши.

Его пальцы скользили вверх и вниз, раскрывая, исследуя, точно и без спешки, размазывая по мне мою же влагу, и каждый раз задевали ту самую точку, о которой я читала в статьях и которую Стас так и не удосужился найти. Задевали и уходили. Обводили кругом, не касаясь. Задевали опять. Я начала подаваться навстречу, бесстыдно ловить его руку бёдрами, а он засмеялся низким смехом и не дал себя поймать. Я застонала Матвею в губы, почти зарычала, и только тогда Глеб сжалился, наклонился и прижался ко мне ртом.

Всё вокруг оставалось на месте. Я прекрасно помню каждую мелочь: стук колёс, позвякивание ложечки в пустом стакане, шорох атласа, сбившегося у меня на поясе, тепло мужской груди за спиной, гранатовый кулон, который качался у меня на груди при каждом вздохе. Всё это никуда не делось, просто стало ярче, чем когда-либо в моей жизни.

Язык Глеба двигался то широко и плотно, проходя по мне снизу доверху одним долгим влажным движением, то остро и быстро, кружил по набухшему бугорку, нажимал, отпускал, втягивал его в рот. Он ел меня так, словно умирал от голода, с глухим довольным рычанием, которое отдавалось у меня в коже. А потом пальцы скользнули в меня, один, за ним второй, вошли глубоко, до самого основания, и согнулись, нажали изнутри на какое-то место, о существовании которого я не подозревала, так, что я ахнула и вцепилась в запястье Матвея.

Матвей держал меня. Одна его ладонь сжимала мою грудь, перекатывала сосок между пальцами, вторая обхватила меня поперёк талии и прижимала к нему, не давая сползти. Сквозь джинсы спина ощущала, какой он твёрдый, и это сводило с ума отдельно от всего остального: он хотел меня, хотел до дрожи в пальцах, и сдерживался. Глеб ненадолго поднял голову, и я увидела его губы, блестящие от меня, и тёмные глаза, полные чистого мужского торжества. И опустился обратно. Я извивалась между ними, бёдра тряслись, пятки скользили по ковру, влажная кожа липла к бархату, и всё во мне собиралось в одну тугую звенящую нить.

Нарастание было почти невыносимым. Сначала затвердел живот, его потянуло изнутри, как за невидимую верёвку. Следом свело бёдра, мышцы окаменели, и я не могла ни сомкнуть их, ни развести шире. Я стиснула его пальцы мышцами так, что он уловил это и ответил, задвигал ими быстрее и жёстче. Жар поднялся к груди, к шее, к щекам, в ушах загудело, пальцы ног поджались сами. Глеб не сбавил, наоборот, прижался плотнее, втянул в себя самую точку, и его пальцы били в одно и то же место раз за разом, раз за разом.

Оргазм скрутил меня целиком, от пальцев ног до корней волос. Меня бросило вперёд, я согнулась над Глебом, бёдра сомкнулись на его голове, а в глубине всё сжималось вокруг его пальцев судорожными толчками, снова и снова, и каждый толчок отдавался ударом в грудь. Влага выплёскивалась из меня, стекала ему на ладонь, на подбородок, а он не отрывался. Я закричала. Матвей успел зажать мне рот ладонью, и я кричала ему в ладонь, кусала её, а Глеб не отпускал. Вёл меня через это до самого конца, пока чувствительность не стала такой острой, что я задёргалась и оттолкнула его голову.

Только тогда он отстранился. Я обмякла на груди Матвея, вся в испарине, дрожащая, с волосами, налипшими на лицо. В ушах звенело. Бёдра всё ещё подрагивали, а где-то глубоко в теле продолжали прокатываться отголоски, всё слабее и реже. Я никогда, ни разу в жизни не испытывала ничего подобного. Я даже не подозревала, что так бывает. То, что раньше я принимала за удовольствие, было бледным наброском карандашом на обороте салфетки. Глеб поднялся с колен, провёл ладонью по блестящему рту, и в его глазах горело такое мужское самодовольство, что мне захотелось запустить в него подушкой. И одновременно притянуть обратно.

— Ну что, стылая рыба? — негромко бросил он.

Я не ответила. Только рассмеялась сорванным, хриплым смехом, чужим и счастливым.

Матвей прижался губами к моему плечу, туда, где остался след его зубов, и я повернула голову, встретилась с ним глазами. Светлый улыбался, но улыбка была натянутой, а джинсы под моими ягодицами натянулись ещё сильнее. Всё это время, пока Глеб стоял на коленях между моих ног, он держал меня, ласкал и терпел. А Глеб возвышался надо мной, и пряжка его ремня маячила прямо перед моими глазами, и под ней, под тёмной тканью брюк, было отлично видно, чего ему стоила его выдержка.

Тело моё, только что выжатое досуха, отозвалось снова. Негромким требовательным толчком в глубине. Кто-то повернул ключ в замке и подтолкнул: дальше. Я протянула руку и взялась за пряжку. Глеб перехватил моё запястье. Сжал, не больно, но крепко, и наклонился так низко, что его губы почти коснулись моих.

— Нас двое, Ника, — проговорил он едва слышно. — И мы едва разогрелись. Подумай как следует, прежде чем дёргать за эту пряжку.

Я глядела ему в глаза и думала. Совсем недолго. Затем свободной рукой нащупала ладонь Матвея у себя на талии и потянула её вниз, туда, где всё ещё было горячо и мокро. Светлый за моей спиной шумно выдохнул. Глеб расплылся в хищной улыбке. И тут в запертую дверь купе требовательно постучали.

— Седьмое! — донёсся из коридора голос проводницы, резкий, как свисток. — Открывайте сейчас же! На вас пассажиры из соседнего купе жалуются, грозятся начальника поезда звать!

Матвей за моей спиной беззвучно выругался. А Глеб даже не обернулся к двери. Он не сводил с меня глаз, и пальцы его по-прежнему держали моё запястье у самой пряжки.