Кто-то же должен был сказать первым

Она пересчитала их дважды.

Первый раз — стоя, отодвигая плечики одно за другим, и вышло шесть. Второй раз — вынув все рубашки на кровать и разложив по одной, и снова вышло шесть.

Двенадцать было в феврале. Она помнила точно, потому что в феврале перебирала шкаф и три штуки отложила на выброс, а потом пожалела и вернула обратно.

Тамара села на кровать рядом с рубашками.

Голубая в полоску. Две белые. Серая. Льняная. И та, которую она подарила на сорок пять, — тёмно-синяя, дорогая, он её ни разу не надел, сказал, что жмёт в вороте, а на самом деле просто не любил синее.

Все шесть, которых не было, — те, которые он носил.

Все шесть, которые остались, — те, которые он не носил.

Она сидела и смотрела на это очень простое разделение и понимала, что оно означает, и одновременно чувствовала, как внутри включается механизм, который она за двадцать лет отработала до автоматизма: не паниковать, проверить факты, собрать данные.

Тамара встала и поехала в химчистку.

Химчистка была на Советской, в подвале, и там принимала женщина, которую Тамара знала лет десять — не по имени, а в лицо, как знают продавщицу в своём магазине.

— Здравствуйте, — сказала Тамара. — Я хотела уточнить по нашим заказам. Фамилия Крайнова.

Женщина полистала в компьютере.

— Крайнова... Крайнов Андрей Викторович?

— Да.

— Последний заказ — двадцать девятое октября. Четыре сорочки.

Тамара стояла и смотрела на неё.

— А позже?

— Позже ничего, — сказала женщина. — С октября вас не было.

— Спасибо, — сказала Тамара.

Она вышла на улицу, дошла до сквера, села на лавку и просидела там сорок минут, глядя, как женщина в оранжевом жилете подметает прошлогодние листья.

Никаких мыслей не было. Была одна: полгода она стирала шесть рубашек вместо двенадцати и ни разу этого не заметила.

Андрей вернулся в половине десятого.

Тамара услышала, как проворачивается ключ, как он ставит портфель на тумбочку, как снимает ботинки — сначала левый, потом правый, и правый всегда падает набок, потому что он вытряхивает его ногой, не наклоняясь.

Двадцать два года она слушала этот звук.

— Ты дома? — крикнул он из прихожей.

— Дома.

Она сидела на кухне за столом. Перед ней стояла чашка остывшего чая, к которой она не притронулась, и лежал ноутбук, закрытый. Свет она не включала — горела только вытяжка, узкой белой полосой над плитой.

Андрей вошёл, увидел её в полутьме и остановился.

— Ты чего в темноте?

— Так.

Он щёлкнул выключателем. Кухня стала обычной: жёлтые фасады, магнитик из Праги, календарь с котом, три немытые чашки в раковине с утра.

— Ел? — спросила Тамара.

— В городе перекусил.

Он открыл холодильник, постоял, глядя внутрь, ничего не взял и закрыл. Это был его жест, привычный, ежевечерний: посмотреть в холодильник и закрыть.

— Меня уволили, — сказала Тамара.

Андрей обернулся.

— В смысле?

— В прямом. Оптимизация штата. Письмо утром пришло.

— Погоди. Совсем?

— Совсем.

Он сел напротив.

И вот тут Тамара поняла, что смотрит на него как чужая — не со злостью, а с холодным профессиональным вниманием, каким смотрела двадцать лет на клиентов, пытаясь понять, чего они на самом деле хотят.

Он был растерян. Это было настоящее. Он действительно расстроился за неё — не сильно, не до боли, но искренне, как расстраиваются за близкого человека, у которого неприятность.

А ещё она видела, что он думает о чём-то другом. Что вот прямо сейчас, под этим сочувствием, у него в голове крутится своя мысль, и мысль эта неудобная.

— Ну ничего, — сказал Андрей. — Найдёшь.

— В сорок два.

— Ну и что сорок два. Ты специалист. У тебя опыт.

— Андрей, — сказала Тамара. — Где твои рубашки?

Он моргнул.

— Что?

— Рубашки, — сказала она. — В шкафу висело двенадцать. Сейчас шесть. Голубая в полоску, две белые, серая, льняная и та, которую я тебе на день рождения покупала. Где они?

Андрей молчал.

Она смотрела на его руки. Он положил их на стол — ладонями вниз, растопырив пальцы, как делают люди, которым надо на что-то опереться.

— Тамар...

— Ты только не говори «в химчистке», — сказала она. — Я в химчистке была. Я сегодня туда съездила, представляешь? Взяла и поехала. Мне женщина сказала, что вы у них с ноября не были.

Тишина.

Часы над дверью тикали — электронные, дешёвые, с секундной стрелкой, которая раз в минуту слегка дёргалась назад.

— Как её зовут? — сказала Тамара.

Андрей поднял голову.

— Наташа, — сказал он.

Тамара кивнула.

Странно, но легче не стало и хуже тоже не стало. Стало пусто — как бывает, когда наконец вырывают зуб, который болел полгода: место есть, боли нет, но во рту дыра и язык всё время туда лезет.

— Давно?

— Тамар, давай не будем.

— Давай будем, — сказала она. — Давно?

Он потёр лицо.

— Полгода, — сказал он.

— С ноября.

— Ну... да. Примерно.

— Не примерно, — сказала Тамара. — С ноября. С того же месяца, как ты перестал сдавать рубашки в химчистку, потому что их стало кому стирать.

Андрей молчал.

— Ты живёшь там, — сказала Тамара. Это был не вопрос.

— Не всегда.

— Сколько ночей в неделю?

— Тамара!

— Сколько?

— Три, — сказал он. — Иногда четыре.

Она встала и подошла к окну.

Во дворе горел один фонарь, второй не работал с прошлой осени, и под работающим стояла компания подростков — она видела их каждый вечер, они приходили в девять и расходились в одиннадцать.

— А я думала, ты допоздна на работе, — сказала она. — Я тебе ужин оставляла. Я его в контейнер клала, чтоб не высох. Каждый раз.

— Тамар, я...

— Не надо, — сказала она. — Не говори «я хотел сказать». Не хотел ты.

Он не стал возражать.

И вот за это, за то, что он не стал врать сейчас, когда врать было проще всего, ей вдруг стало по-настоящему больно — сильнее, чем за всё остальное. Потому что стало ясно: это не сорвался, не запутался, не бес попутал. Это решённое. Он полгода жил решённым, а она стирала, готовила и раскладывала по контейнерам.

— Сколько ей лет? — спросила Тамара.

— Тридцать четыре.

— Дети есть?

— Сын. Девять.

Тамара засмеялась.

— Ты чего? — испугался Андрей.

— Ничего, — сказала она. — Просто представила, как ты его на футбол возишь. Ты Ленку на танцы четыре года не мог ни разу свозить, у тебя всегда совещание было.

— Тамара.

— Ладно, — сказала она. — Извини. Это было мелко.

Она вернулась и села.

— Что дальше? — сказала она.

— В смысле?

— В смысле, что мы делаем. У нас квартира, дочь и двадцать два года. Что дальше?

Андрей посмотрел на неё с непонятным выражением — и вдруг она сообразила, с каким. С облегчением. Он ждал крика, битья посуды, слёз, звонков её матери. А вместо этого сидела женщина и спрашивала, что дальше.

— Я думал, ты меня выгонишь, — сказал он.

— Я и выгоню, — сказала Тамара. — Только сначала договоримся, чтоб потом не через адвокатов.

Они говорили до половины первого.

Странным образом это был лучший их разговор за последние лет пять — деловой, по существу, без обид: квартира остаётся ей, потому что покупалась на её материнские и на деньги её матери, и Андрей это признал сразу, не торгуясь. Машина ему. Дачу продать. Ленке он помогает до конца института, это даже не обсуждалось.

В какой-то момент Тамара поймала себя на том, что делает пометки в блокноте.

Она посмотрела на эти пометки — аккуратные, столбиком, с галочками — и подумала: двадцать лет учили вести переговоры. Пригодилось.

— Тамар, — сказал Андрей около часу ночи. — Ты извини.

— За что именно?

Он растерялся.

— Ну... вообще.

— «Вообще» я не принимаю, — сказала Тамара. — «Вообще» — это ни за что. Ты скажи за что.

Он долго молчал.

— За то, что я тебе не сказал, — проговорил он. — Полгода не говорил. Это... да. Это было подло.

— Вот, — сказала Тамара. — Вот это я приму.

Он собрал сумку в ту же ночь. Тамара сидела на кухне и слышала, как открываются и закрываются ящики, как он что-то ищет в ванной, как шуршит пакет.

Он ушёл в два. В дверях остановился.

— Ты Ленке сама скажешь?

— Сама.

— Может, я?

— Андрей, — сказала Тамара. — Ты полгода не мог сказать мне. Что ты ей скажешь?

Он кивнул и вышел.

Тамара закрыла дверь на оба замка, вернулась на кухню, села — и просидела так до рассвета, не двигаясь, глядя, как за окном сначала синеет, потом сереет, потом становится видно гаражи.

Мать позвонила в пятницу — как всегда, в семь вечера, потому что у неё был режим.

— Тома, ты чего голос такой?

— Простыла.

— В мае?

— Мам, бывает.

— Ты Андрею скажи, чтоб чеснок купил, — сказала мать. — Чеснок толчёный с мёдом, я тебе говорила.

Тамара стояла на кухне с телефоном и смотрела на контейнер, который так и стоял в холодильнике с четверга.

— Мам, — сказала она. — Мы с Андреем разводимся.

Пауза.

— Как разводитесь? — сказала мать.

— Обыкновенно.

— Тома. Он что, гуляет?

— Он не гуляет, мам, — сказала Тамара. — Он там живёт.

Мать помолчала.

— И что ты собираешься делать? — спросила она таким тоном, каким спрашивают у ребёнка, разбившего чашку.

— Не знаю.

— Вот-вот, — сказала мать. — Не знаешь. А я тебе скажу: ничего не делай. Ты потерпи. Он погуляет и вернётся, они все возвращаются. Мужику пятьдесят, ему приспичило, это возраст.

— Мам.

— Тебе сорок два, Тома, — сказала мать. — Ты пойми, я не со зла. Ты кому в сорок два нужна?

Тамара опустила телефон и постояла так секунды три.

— Мам, — сказала она, снова поднеся его к уху. — Я тебе перезвоню.

Ленка приехала в субботу.

Тамара сказала ей всё за завтраком, коротко, без подробностей: папа ушёл, у него другая семья, развод оформим летом.

Ленка положила ложку.

— Я знала, — сказала она.

Тамара медленно подняла голову.

— Что?

— Мам, я его видел... видела, — поправилась Ленка. — В феврале. В торговом центре. С женщиной и пацаном.

— И ты молчала.

— А что я должна была сказать?! — вдруг закричала Ленка, и лицо у неё пошло красными пятнами, как в детстве. — Мам, ну что?! Прийти и сказать: мам, твой муж тебя обманывает? Я четыре месяца не сплю нормально! Я к тебе приезжаю и сижу, и думаю: сказать, не сказать!

Тамара встала, обошла стол и обняла её.

Ленка ревела в неё минут десять — по-детски, взахлёб, вытирая нос о материнскую кофту, и Тамара гладила её по голове и думала: вот и всё. Вот и вся семья: муж полгода молчал, дочь четыре месяца молчала, и только я, дура, ничего не замечала и раскладывала ужин по контейнерам.

— Мам, — сказала Ленка, отревевшись. — А ты как?

— Нормально.

— Мам.

— Плохо, — сказала Тамара. — Но не так, как ты думаешь.

— А как?

Тамара подумала.

— Знаешь, — сказала она, — я вчера полдня пыталась вспомнить, когда мне последний раз было хорошо. Не «нормально», а вот прямо хорошо. И не вспомнила.

Ленка смотрела на неё.

— Вообще? — сказала она.

— Вспомнила одно, — сказала Тамара. — В девяносто девятом. Мы с папой ездили в Джубгу, дикарями. Мне было двадцать четыре, тебе полтора года, мы тебя маме оставили. И там на берегу стояла кофейня — просто сарай, честное слово, с навесом из шифера, — и там мужик варил кофе в турке на песке. Мы туда каждое утро ходили. Он нам ставил две чашки, и мы сидели и смотрели на море.

— И всё? — сказала Ленка.

— И всё, — сказала Тамара. — Двадцать шесть лет назад, Лен. Двадцать шесть лет назад мне последний раз было хорошо, и я это помню в подробностях: какой у него был навес, какие чашки, что кофе был с солью, потому что он туда соль кидал, и я тогда первый раз в жизни это попробовала.

Ленка молчала.

— Мам, — сказала она наконец. — А поехали?

— Куда?

— Ну туда. В эту твою Джубгу.

Тамара засмеялась.

— Лен, там сейчас застроено всё. Там аквапарк, наверное.

— Ну не в Джубгу, — сказала Ленка. — Куда-нибудь. Мам, ты не работаешь, у меня сессия только в июне. У тебя есть деньги?

Тамара посмотрела на неё.

Деньги у неё были. Это была неприятная правда, о которой она думала третью ночь: у неё лежало на счету восемьсот сорок тысяч — компенсация при увольнении, две отпускные и то, что она откладывала восемь лет «на чёрный день», ни разу не тронув, потому что чёрный день всё как-то не наступал.

Вот он и наступил, и оказалось, что деньги на него есть.

— Есть, — сказала она.

— Ну и всё, — сказала Ленка. — Поехали.

— Лен, это глупо.

— Мам, — сказала дочь. — Ты двадцать лет писала презентации до полуночи. Что ты сейчас будешь делать? Резюме рассылать? Тебя возьмут в такую же контору, где такой же директор, которого ты будешь видеть три раза за десять лет.

Тамара молчала.

— Ты хоть раз в жизни что-нибудь сделала просто так? — сказала Ленка.

И вот на это Тамара не нашлась что ответить.

В воскресенье Тамара разослала девять резюме.

Она делала это добросовестно, по правилам: подгоняла под вакансию, переписывала сопроводительное, проверяла на опечатки. Три часа работы.

К среде ответили двое.

Первый — вежливый отказ без объяснений. Второй — приглашение на собеседование в компанию, торгующую пластиковыми окнами, на должность «руководитель отдела продвижения», зарплата сорок пять тысяч.

Тамара смотрела на эти сорок пять тысяч.

У неё на прошлом месте было сто двенадцать.

Она позвонила по указанному номеру, поговорила с девушкой-эйчаром лет двадцати пяти, и девушка радостно сказала:

— И ещё, Тамара Сергеевна: у нас молодой дружный коллектив!

— А сколько лет самому старшему? — спросила Тамара.

Девушка запнулась.

— Ну... наверное, тридцать пять?

Билеты она взяла во вторник.

Не в Джубгу — в Геленджик, потому что туда были дешёвые, и не на самолёт, а на поезд, потому что хотелось долго.

Ленка в последний момент не поехала — у неё оказался зачёт, который нельзя было пропустить, и она полдня извинялась по телефону, а Тамара её успокаивала и в глубине души была рада.

Ей нужно было побыть одной. Первый раз за двадцать два года.

Поезд уходил в 21:40. Тамара стояла на перроне с чемоданом, смотрела на табло и ловила себя на нелепом ощущении: как будто прогуливает.

Как будто ей четырнадцать, и она сбежала с последнего урока, и вот-вот кто-то положит руку на плечо и спросит, куда это она собралась.

Никто не положил.

В купе с ней ехали две женщины и мальчик лет семи. Женщины оказались сёстрами, ехали к матери в Абинск, и всю дорогу до Рязани обсуждали чью-то свадьбу — подробно, с именами, с суммами.

Тамара лежала на верхней полке и слушала.

— А она ему говорит: я на съёмную не пойду, — рассказывала одна. — Я, говорит, не для того замуж выхожу, чтоб по съёмным.

— Ну и дура, — сказала вторая.

— Почему дура?

— Потому что все с этого начинают. Мы с Колей семь лет по чужим углам. И ничего.

— И где твой Коля?

Пауза.

— Ну так, — сказала вторая. — Это уже другой вопрос.

Тамара улыбнулась в темноту.

Мальчик долго не спал и в третьем часу ночи спросил у матери:

— Мам, а море большое?

— Большое.

— А больше, чем всё?

— Спи, — сказала мать.

Тамара лежала, слушала стук колёс и думала о том, что не ответила ему никто, и что это, в общем, правильный вопрос.

Она застелила полку, легла и уснула так крепко, как не спала полгода.