Глава 3. То, что помнят руки

Ночью Вера не спала и в четвертом часу поймала себя на том, что стоит у окна и смотрит на свой двор, на ряд припаркованных машин, из которых две были темные, а одна темно-серая.

Она заставила себя вернуться в постель и записала в блокнот, лежавший на тумбочке, одну строчку: «профессиональная деформация или обоснованная настороженность, проверить через неделю».

Это была старая привычка, которой ее научил собственный супервизор на втором году практики: любое свое состояние, которое мешает работать, надо сначала описать, а потом датировать. Описанное состояние перестает быть тобой и становится наблюдением.

Помогло примерно наполовину.

Егора Сташевского взяли в понедельник утром, у подъезда, вежливо, без наручников, просто попросили проехать.

Вера смотрела допрос из-за стекла, из той самой комнаты наблюдения, где три недели назад сидел Дегтярев и торопил ее взглядом.

Сташевскому было тридцать четыре. Высокий, сутулый, в дорогой куртке и стоптанных кроссовках, с той неопрятностью, которая бывает не от бедности, а от равнодушия к себе. Он сидел, положив руки на стол, и Вера первым делом посмотрела на его пальцы.

Кольца не было. Ни на одном.

– Полоса есть? – спросила она у Соловьева, стоявшего рядом.

– Чего?

– След от кольца. Если человек носил кольцо годами и снял недавно, остается вдавленность и разница в загаре. Это держится неделями.

Соловьев постучал по стеклу условным стуком. Дегтярев, не оборачиваясь, попросил Сташевского показать ладони: сначала одну, потом другую, потом развернуть.

Пальцы были чистые. Ровные. Никаких следов.

– Не он, – сказала Вера.

– Хромова, погоди, – сказал Соловьев. – Он ей звонил сорок раз за неделю до убийства. У него алиби на ту ночь – «был дома один». Он врал про то, что не общался с ней год. Ты хочешь сказать – не он, потому что колечка нет?

– Я хочу сказать, что человек за стеклом – сталкер, – ответила Вера. – Это правда. Он преследовал ее, он врет, и его надо разрабатывать до конца. Но он не тот, кто стоял в паркинге. И не тот, кто четыре часа сидел в машине на Кузнецова.

– Почему?

– Потому что у него нет терпения, – сказала Вера. – Посмотрите на него. Он не может сидеть спокойно две минуты. Он трогает лицо, переставляет ноги, начинает отвечать раньше, чем закончен вопрос. Такой человек не выдержит четыре часа в темной машине. Он выйдет покурить на сороковой минуте.

Соловьев хмыкнул, но записал.

Сташевский раскололся к вечеру, не по убийству, а по преследованию: признал звонки, признал парковку, признал, что дважды приезжал к дому. На вопрос о ночи убийства повторил про «был дома», а на четвертом часу вдруг сказал:

– Я не был дома. Я был у нее под окнами. До половины первого. Потом уехал.

– И что видели? – спросил Дегтярев.

– Ничего. Свет не горел. Я думал, она с кем-то.

– А потом?

– А потом я уехал, потому что там машина стояла и меня это… ну… напрягло.

Вера за стеклом медленно выпрямилась.

– Какая машина? – спросил Дегтярев ровно.

– Темная. Серая. Универсал вроде. – Сташевский пожал плечами. – Стояла с погашенными, у второго подъезда. Я подумал, может, менты. Или ее этот.

– Какой «ее этот»?

– Да я не знаю. Я просто подумал.

Дегтярев вышел в коридор через десять минут, и лицо у него было такое, будто ему одновременно дали и отобрали.

– Хромова.

– Слышала.

– Он был там до половины первого. Ксюша вышла с корпоратива в половине первого. То есть он ушел ровно тогда, когда она поехала домой.

– И машина стояла у ее дома в то время, когда убийца был в паркинге на Заречной, – сказала Вера. – Или это две разные темно-серые машины, или наш человек не один.

Дегтярев прислонился к стене.

– Хромова, – сказал он тихо. – Мне это не нравится.

– Мне тоже.

В субботу Дегтярев вызвал ее к себе, не в кабинет, а в коридор, к окну, что означало разговор, которого не должно быть в протоколе.

– Хромова. Меня вчера вызывали наверх.

– И?

– И сказали, что Сташевский – это хорошо. – Капитан смотрел во двор. – Что Сташевский – это подозреваемый с мотивом, с преследованием, без алиби и с враньем на первом допросе. Что при таком наборе дело можно направлять.

– На основании чего?

– На основании того, что все устали.

Вера помолчала.

– Что ты ответил?

– Что у него нет следа от кольца, – сказал Дегтярев. – Знаешь, что мне сказали? Что кольцо – это фантазия психолога, а психолог в деле проходит специалистом, а не экспертом, и что показания свидетеля, полученные под гипнозом, суд не примет.

– Я не работаю гипнозом.

– Я знаю. Я так и сказал. Мне ответили: «Тем более».

Вера смотрела на его профиль: небритый, с тяжелой челюстью, с лопнувшим сосудом в углу глаза.

– Сколько у меня времени? – спросила она.

– Официально – до вторника. Потом Сташевскому либо мера, либо отпускаем, а дело уходит в «висяки» и переезжает к другому следователю.

– А неофициально?

Дегтярев наконец повернулся к ней.

– А неофициально, Хромова, у меня в кармане направление на выемку записей еще с трех камер по Заречной, которое я подписал сам у себя и которое мне никто не согласовывал. – Он сказал это без всякого выражения. – Так что работай. Только быстро.

Третью сессию Вера готовила два дня.

Она разложила на столе все, что было: план паркинга, схему освещения, протокол осмотра, фотографии с места, включая те, которые показывать нельзя. Она выписала на отдельный лист двенадцать вопросов и вычеркнула из них семь, потому что семь были про человека, а про человека было нельзя.

Метод, которым она работала, назывался когнитивным интервью и был придуман сорок лет назад двумя американцами, которым Вера была благодарна больше, чем половине собственных преподавателей.

Память не хранится картинками. Память хранится связями.

Еще она сделала то, чего обычно не делала: съездила в паркинг сама.

Третий уровень был серый, низкий, с потеками на колоннах и с той особенной гулкостью, от которой любой звук приходит одновременно со всех сторон. Купол над въездом по-прежнему не работал: черный пластиковый шар висел под потолком, и в нем отражалась вся площадка сразу, маленькая и выпуклая, как в дверном глазке.

Вера прошла двадцать шагов от лифта до третьего ряда и засекла время. Одиннадцать секунд.

Одиннадцать секунд это все, что было у двух молодых женщин.

Она встала на место, где, судя по протоколу, лежала Ксюша, и посмотрела влево. Слева, в шести метрах, была колонна и за ней пустой карман для служебного транспорта, единственное место, где можно поставить машину так, чтобы ее не было видно от лифта.

Оттуда пахло бы бензином.

Вера стояла в холодном гулком бетоне и думала, что человек, который выбрал этот карман, приходил сюда раньше. Не один раз. Он знал, где не горят лампы, знал, что купол мертвый, знал, что от лифта до третьего ряда одиннадцать секунд.

Такое знание не появляется у случайного прохожего. Оно появляется у того, кто здесь работает.

Полина пришла в четверг, села в то же кресло и сказала:

– Мне звонили в домофон вчера. В девять вечера. Я была дома.

– И что вы сделали?

– Ничего. Я не подошла. – Она помолчала. – А потом позвонили еще раз, через минуту. И все.

– Вы сообщили Дегтяреву?

– Да. Он сказал, что поставит машину у дома с завтрашнего дня.

– Хорошо.

– Вера Николаевна. – Полина посмотрела на нее прямо. – Я хочу сегодня дойти до конца.

– Так не бывает.

– Почему?

– Потому что «дойти до конца» – это не решение, это желание, – сказала Вера. – Мы пойдем ровно туда, куда пустит ваша голова, и остановимся там, где она скажет «стоп». Если сегодня это будет один шаг – значит, один шаг.

Полина закрыла глаза.

– Ладно, – сказала она. – Ключи. Кошка. Ксюша смеется.

Они шли двадцать минут.

Дверь хлопнула. Полина обернулась, левым плечом вперед, потому что сумка была в правой. Свет: две лампы из шести, третий уровень всегда был темный, «экономят». Пол мокрый, с колеи натекло. Пахло бензином, не бензином вообще, а конкретно, как из канистры, резко.

– Откуда пахло?

– Слева.

– Хорошо. Что слышно?

– Тихо. – Полина нахмурилась. – Нет, не тихо. Гудит. Вентиляция гудит. И… – Она замерла. – И шаги. Не сзади. Сбоку.

– Быстрые или медленные?

– Медленные, – сказала Полина. – Он шел медленно. Он не бежал.

Вера писала, не глядя на бумагу.

– Полина. Он идет медленно. Вы поворачиваетесь. Что вы видите первым?

Молчание. Восемь секунд. Двенадцать.

– Руки, – сказала Полина.

– Что с руками?

– Он держит их… – Она подняла свои, показывая. – Вот так. Внизу, обе. Как будто в чем-то испачканы и он боится тронуть куртку.

– В перчатках?

– На левой перчатка. – Полина говорила медленно, будто читая с плохо освещенной страницы. – На левой перчатка, черная. А правая голая. Он одну снял.

Вера почувствовала, как у нее самой пошли мурашки по предплечьям, и заставила себя дышать ровно, потому что свидетель считывает состояние интервьюера мгновенно.

– Почему он снял правую?

– Не знаю.

– Не думайте. Смотрите. Что в правой руке?

– Нож.

– Как он его держит?

– Как… – Полина показала: кисть развернута, большой палец вдоль. – Вот так. И кольцо. На указательном. Оно широкое.

– Полина, вы видите кольцо на пальце, который лежит вдоль лезвия?

– Да.

– На нем есть рисунок?

Долгая, очень долгая пауза.

– Не рисунок, – сказала Полина. – Дырка.

Вера подняла голову.

– Дырка?

– Оно не сплошное. Оно как… – Полина открыла глаза, взяла со стола карандаш и стала рисовать прямо на салфетке. – Вот. Ободок, и на нем сверху вот такая штука, а в ней прорезь. Как гайка. Или как… не знаю. Я не знаю, как это называется.

Она пододвинула салфетку.

Вера смотрела на кривой карандашный рисунок и чувствовала, как в затылке становится холодно.

Это было не кольцо и не печатка.

Это было кольцо-стропорез. Специальный инструмент, который носят на пальце: широкий ободок, наверху утолщение с прорезью, внутри прорези короткое скрытое лезвие. Такими режут ремни, стропы, страховочные концы. Их носят промальпинисты, спасатели, парашютисты, рыбаки и люди, которые работают с грузом и обвязкой.

Их не носят просто так.

– Полина, – сказала она очень спокойно. – Достаточно. Открывайте глаза. Смотрите на меня. Считайте от десяти.

– Я в порядке.

– Считайте.

Полина досчитала. Потом посмотрела на салфетку и сказала:

– Это же я нарисовала?

– Вы.

– Я не знаю, что это.

– Зато я знаю, – сказала Вера. – И это, Полина, первая вещь за три недели, которую можно проверить.

Дегтярев приехал к ней в кабинет через сорок минут, лично, с Соловьевым.

Салфетку он взял двумя пальцами, за угол.

– Стропорез, – сказал он. – Хромова, ты уверена?

– Я не уверена. Я говорю, на что похоже. Проверять – ваша работа.

Соловьев уже листал телефон.

– Товарищ капитан, – сказал он через минуту. – Вот. Кольцо-стропорез, скрытое лезвие. Продается свободно. Заказывают промальпинисты, такелажники и вот… – Он поднял глаза. – И эвакуаторщики.

Дегтярев замер.

– Что?

– Эвакуаторщики, – повторил Соловьев. – Тросы резать. У нас в городе три службы эвакуации, все три работают по ночам.

В кабинете стало очень тихо.

– Постой, – сказал Дегтярев. – Эвакуатор на Заречной. Хромова, у нас в деле есть эвакуатор.

Он выдернул из папки протокол осмотра и стал листать, слюнявя палец.

– Вот. Осмотр территории, прилегающей к паркингу. Пункт девять: «на въезде со стороны улицы Заречная зафиксированы следы протектора грузового транспортного средства, предположительно эвакуатора». Мы это отработали в первую неделю: в ту ночь с открытой площадки снимали две машины по заявке ТСЖ. Все чисто, наряд есть, время совпадает.

– Кто снимал?

– Сейчас. – Он листал. – Служба «Автощит», водитель… – Дегтярев замолчал.

– Что?

– Водителя опрашивали по телефону, – сказал он ровно. – Не вызывали. Позвонили, спросили, подтвердил, записали. Двадцатого числа.

Соловьев перестал листать телефон.

– Двадцатого, – повторила Вера. – То есть человек знал с двадцатого числа, что по делу об убийстве в паркинге на Заречной опрашивают тех, кто был там ночью. Знал, что интересуются. И что расследование идет.

– И имя следователя ему назвали, – сказал Дегтярев. – Мы всегда представляемся.

– А адрес свидетеля?

– Адрес нет. – Капитан поднял глаза. – Адрес он мог взять сам. По номеру ее машины, которая три недели стоит у того же дома.

– Дегтярев, – сказала Вера. – Человек с терпением. Работает ночью. Знает все паркинги, потому что снимает оттуда должников. Умеет ждать по четыре часа, потому что у него это профессия – сидеть и ждать вызова.

Капитан медленно опустился на стул.

– И у него есть доступ к базе, – сказал он.

– К какой базе?

– К любой. – Он посмотрел на нее. – Хромова, эвакуаторщики работают по договору с ГИБДД. У них есть выход на данные по машинам. По машине – на владельца. По владельцу – на адрес.

Вера медленно села напротив.

– Полина ездит на своей машине, – сказала она.

– Полина ездит на своей машине.

– И в ночь убийства они с Ксюшей спускались в паркинг за Ксюшиной.

– Да.

– Дегтярев. – Вера смотрела ему в лицо. – Он не искал Полину. Он с самого начала знал, где она живет. Он знал это еще в паркинге. Поэтому он и ушел: ему не нужно было ее убивать, он мог найти ее в любой момент.

Капитан молчал.

– Тогда почему он не нашел? – спросил Соловьев. – Три недели прошло.

– Потому что три недели она ничего не помнила, – сказала Вера. – И это его устраивало. Он и звонил в домофон только затем, чтобы проверять: дома, не дома, живет по-старому или собрала вещи и уехала. Он не следил. Он наблюдал.

– А теперь?

Вера посмотрела на салфетку, лежащую на столе между ними, на кривой карандашный набросок кольца с прорезью, нарисованный рукой человека, который не знает, что рисует.

– А теперь, – сказала она, – она нарисовала его кольцо. И если он узнает об этом раньше, чем вы найдете владельца, у него появится причина торопиться.

Дегтярев встал.

– Соловьев, три службы эвакуации, списки за два года, всех уволенных тоже. Завтра к утру.

– Есть.

– Хромова, а ты…

Он не договорил. У Веры зазвонил телефон.

Номер был Полинин. Вера сняла на втором гудке.

– Полина?

Секунду в трубке было пусто, потом очень ровный, очень тихий голос, каким говорят люди, которые изо всех сил стараются не сорваться:

– Вера Николаевна. Я в подъезде. У меня дверь опечатана.

– Что?

– Дверь в квартиру. На ручке бумажка, как в кино, с печатью. И написано «вскрытие произведено в присутствии участкового». – Пауза. – Только я никого не вызывала. И участкового не было.

Вера уже вставала, сгребая ключи со стола.

– Полина. Слушайте меня. Не входите в квартиру. Выйдите на улицу, встаньте в освещенном месте, где люди. Не садитесь в машину. Я еду.

Она посмотрела на Дегтярева.

Дегтярев уже был в дверях.