Без названия

1

МАЛЬЧИК С ПИЛОЙ ЦИРКУЛЯРНОЙ ИГРАЛ,

ДОБРЫЙ ПРОХОЖИЙ КНОПКУ НАЖАЛ...

Все началось с отрезанных рук.

Девчонка пишет и пишет, хотя все равно мы скоро подохнем, и ее рваные записульки просто некому будет читать. Но приклеилась, как банный лист, и я сказал: шут с вами! Коли так приспичило, я расскажу, как все началось.

Нет, не с рук... Сначала были утки и совы.

Птицы мне ни фига не понравились.

— Утки вместе с совами не летают... — озадаченно проскрипел Гоблин. — Куда это они сорвались?

Мы высунулись наружу. Хлопая крыльями, орава пернатых сосредоточенно перла в одном направлении, на юго-запад, их словно догоняли вихри грозового фронта. Медная тарелка солнца барахталась на самом краю серой перины. С железной крыши гаража испарялись последние росинки ночного дождя. Простыни на балконах ближайшей «хрущевки» свисали Уныло, как флаги капитулянтов. Ветер где-то заблудился еще накануне.

— От дождя разлетаются? — сочинил остроту сержант.

Затем здание райотдела тряхнуло, и дважды мигнул свет.

— Второй раз за сегодня! — подтвердил лейтенант Карпыч. — Только раньше птиц не было! Ты глянь, маму вашу, что творится!

Я вглядывался в тусклую синеву. Ни одна из крылатых не присела передохнуть на ветку или на забор, они промчались над поселком, оставляя на крышах и асфальте белые ляпы помета. Последними кое-как поспешали несколько неуклюжих пузатых созданий с черно-синим оперением. Редкая охотничья дичь.

— Глухари?! — изумился Гоблин. — Сколько тут живу, впервые вижу над городом!

Я ему не ответил. Прислушивался к тому, что творилось на ферме. Там одновременно взвыли коровы, другого слова было не подобрать.

— Что это за стоны? — Карпыч растерянно поглядел на меня поверх очков.

Он начал психовать, потому что был старший по званию и по должности. Этим воскресным утром Карпыч планировал выспаться среди своих любимых сканвордов. Утро выдалось клевое. Не Ташкент, но ослепительно-голубое, в самый раз для выходного.

Карпыч ждал от меня умного объяснения, потому что для него коровы — что-то вроде индийских черепах, он даже толком не знает, с какой стороны они молоко дают. Я медлил с ответом. Если вдуматься, коров милиция успокаивать не обязана. Лейтенант сидел в кресле дежурного, сержант — на подоконнике, оба наблюдали, что творится за окном.

Там все было в полном воскресном порядке. Старикан поливал сонный газон перед облезшей пятиэтажкой. Двое подростков, бросив мопед, пялились в небо, совсем как мы недавно. В застоявшемся тополином пуху разгуливали мамки с карапузами. У нас маленький поселок, и по утрам в воскресенье ничего гадкого не случается. Иногда перепьются в субботу, иногда дерутся на танцах, одни и те же. Совсем нечасто заезжие гастролеры взламывают ларьки на трассе. До Петербурга полтора часа езды, но у нас тут тихо.

Было тихо. До сегодняшнего утра.

После толчка мне на ноги посыпались кусочки льда из открытой морозилки. Я как раз пытался запихнуть туда бутыль минералки.

У Карпыча по столу поехал пульт от телевизора и свалился ему между ног. Тонко зазвенели стекла на окнах, покатилась крышка чайника, и залаяли собаки.

— Снова рвануло где-то? — деловито предположил Гоблин. — Может, полигон новый открыли?

Он застрял в дверях с поднятыми вверх руками, как хирург в операционной. Только оперировал он запасную коробку нашего многострадального "козлика", и клешни его до локтя покрывали разводы трансмиссионного масла.

Гоблином мы кличем водилу Лешу за прикольно торчащие уши и сорок пятый размер обуви. Сержант как-то вычитал в книге, что гоблинам положены здоровущие ступни. Комар вообще не в меру много портит глаза тупыми книжками про драконов, но у каждого своя фишка. Он придумал называть Лешу Гоблином, а меня — Нильсом, за то что я научил, как вытравить из подвала райотдела крыс. Но это отдельная песня.

— Это не взрыв, зуб даю! — усомнился сержант, но как-то сразу погрустнел.

У него нюх на всякое дерьмо, как у спаниеля на лис. Четко заранее знает, когда припрется начальство Или оружие придется применять.

— Похоже на землетрясение, — глубокомысленно изрек Карпыч, подбирая с пола карандаши.

Птицы кончились. Я глядел на планирующие с неба перья. Скрипели пустые качели; через дорогу по диагонали пробежало крысиное семейство. Параллельно с крысами, не обращая на врагов никакого внимания, трусили две домашние откормленные кошки. На шее одной из них позвякивал бубенчик. В доме напротив распахнулась балконная дверь, выглянули две тетки, приставили ко лбам ладони козырьком.

Наверное, слушали голосящих фермерских коров.

У меня возникло неуютное чувство, будто я что-то упускаю. Так бывает, когда приезжаешь на драку, и до тебя пытаются докричаться несколько человек одновременно, а еще орет музыка.

— Или в карьере гранит взрывают? — выдвинул новую теорию дежурный.

Ответить лейтенанту никто не успел, потому что зазвонил телефон. Звонок в десять ноль три утра воскресенья мог означать что угодно — от тупого вопроса, когда будет открыт паспортный стол, до сообщения о серийном грабеже.

В райотдел редко звонят, чтобы порадовать. Карпыч снял трубку и почти сразу замахал нам:

— Подъем, на выезд...

Я застегнул ремень и потянулся к оружию. Стало обидно, что не успел охладить минералку. Про странную тряску уже не вспоминалось. Над огородами кучерявились грозовые тучи, солнце грузно плескалось в восходящих выхлопах бензина. По шоссе, по направлению к Питеру, смолили первые отгулявшие дачники. В нашем «обезьяннике» было пусто, в такой жаре даже алкаши не буянили. Гоблин вышел во двор и, обжигая ладони о раскаленный капот, засуетился возле машины.

Карпыч прокричал в трубку нечто невразумительное, затем положил ее и уставился на нас с таким изумленным видом, словно мы принесли ему букет цветов:

— Убийство...

— Где?! — кинулись мы одновременно.

— В поселке.

Мне стало не по себе, словно разом схлынула жара.

— Малолетка звонила, дочка чья-то...

— Это задница! — не выдержал Комар, и был полностью прав.

Убийство в поселке предвещало колоссальную вонь. Не потому, что там жили алконавты, как раз наоборот. Если быть точным, никакой там не поселок. Поселок наш, Новые Поляны, как раз, наоборот, здесь. А там, по пути на Каннельярви, в сторонке, у лесного озерца окопался бывший пионерский лагерь. Несколько жирных ублюдков еще при царе Борисе отхватили гектары под дачи, потом их стало больше, и среди чистого карельского сосняка разрослась эта вонючая бодяга.

И автоматически влилась в наш участок. Теперь мы там тоже обеспечиваем правопорядок.

Жирняки протянули к себе телефоны, свет, натыкали «тарелок», набурили колодцев. Вот только асфальт путевый им пока не отладить, так и прыгают по корням. Хреново, когда у кого-то из дачников тачка застревает, зимой или после дождя. Объехать нереально, сосняк вплотную к тропе. Приходится по нижней дороге, мимо озера крутить, чтобы застрявшего вытащить. Но такое редко, поскольку жирняки почти все на джипах гоняют.

И никогда оттуда не звонят в милицию.

Точнее, звонили дважды, под Новый год, когда завяз в болоте «паркетник» одного из гостей. Как раз мое дежурство было. Ну, мы погнали с сержантом и вытащили их кое-как, всю бочину мужику ободрали.

Второй раз сработала сигналка, к кому-то в коттедж залезли воры. Но гопников повязали тамошние сторожа с собаками, а нас уже после вызвали, упаковывать...

В поселке охрана своя, вот в чем фишка. Отставники, крепкие ребята, у Гоблина знакомые есть. Не так-то просто еще и устроиться. А желающих много — тут тебе и харчи, и жилье, от пионеров сохранившееся, и воздух свежий. А некоторые жирняки помимо наружной стены и общей охраны круглый год своих сторожей держат.

Короче, там не жрали водяру, не бродили наркоманы, не было танцев. Именно поэтому вызов из поселка предвещал особенную задницу. С разборками на высшем уровне.

— Что она хотела? — теребил лейтенанта Комар. — Ты внятно можешь передать?

Карпыч задумчиво поглядел на Комара поверх обшарпанной перегородки. На его фуражке принимали солнечные ванны три блестящие навозные мухи.

— Она сказала... она сказала про руки.

— Про руки? — уточнил Комар. — Какая-то дура сказала тебе про руки, и потому мы должны по жаре тащиться в этот сраный лес?

— Она орет, что там оторванные руки.

— Как?.. — Комар не донес до рта сигарету. Карпыч с безнадежной яростью ткнул кулаком дряхлый телефонный аппарат. Наверняка в тот момент он проклинал минуту, когда согласился подменить в воскресенье загулявшего на свадьбе Ломиченко. Теперь остаток выходного дня обещал превратиться в череду допросов, заполняемых актов и бесконечных звонков. Недаром Карпыч сразу поверил в худшее. Надо отметить, он всегда верил в худшее.

Но того, что ждало всех нас на самом деле, он представить никак не мог. На такое у Карпыча не хватило бы воображалки.

— Несчастный случай, что ли? — оживился сержант. — Пила, станок?

Комар расправил грудь. Возник шанс спихнуть проблему на районную больницу. Со двора через решетку жалобно заглядывал огромный Гоблин. Он походил на живой плакат с призывом: «Ни при каких обстоятельствах не поступать в школу милиции!»

— Нет никакой пилы, — Карпыч рассеяно набирал номер АТС. С четвертой попытки он дозвонился и попросил девчонок проверить, почему пропала связь. Те помялись и подтвердили худшую из версий — обрыв.

— Как это обрыв? — удивился младший сержант Лазарев по кличке Гоблин. — Там столбы такие... легче сосны повалить, чем кабеля ихние порвать...

Мы взглянули друг на дружку и, ручаюсь, подумали об одном.

Что-то ведь грохнуло. Возможно, трансформаторная будка, хотя я не был уверен, что трансформаторная будка способна взорваться с таким звуком.

— А в «скорую» она звонила? — никак не мог угомониться Комар.

— Комаров, она звонила нам, — начиная свирепеть, отчеканил лейтенант. — Сообщила, что от ее родителей остались одни руки. Еще она сказала что-то про стекло.

— Стекло? — переспросил я.

В этот миг лохматая небесная медуза набросилась на солнечный диск, и в дежурке резко потемнело. Настолько резко, что захотелось протереть глаза.

— Девчонка в истерике... — Карпыч вытер со лба пот. Что-то ему мешало говорить. — Якобы они сидели в саду, за столом. Она и родители. Никакой мотопилы, блин! Они сидели, ели ягоды, тут пролетело стекло, и от родителей остались одни руки.

Может, кидалово? — не оборачиваясь, выразил общую надежду Гоблин.

— Она назвала фамилию родителей, — скучным голосом отреагировал дежурный. Он заложил руки за голову и начал раскачиваться на стуле, разглядывая нас с Комаром. — Лучше бы вы вернулись и доложили, что нас разыграли. Знаете, как фамилия девочки?

Он назвал, и стало ясно, что ехать следует, не медля ни минуты. С семьей прокурора шутки лучше не шутить.

— Карпыч, там в журнале есть номерок их вахты, — встрепенулся Комар.

— Я уже звонил. Не берут трубку, и сотовый тоже... Минуту мы переваривали очередную напасть.

— Карпыч, я возьму пару рожков запасных?

Сам не пойму, какая муха меня укусила спросить. Наверное, это был тот редчайший момент, когда Бог не спал на небе, а решил как-то посильно вмешаться.

Благодаря этому вопросу я до сих пор жив.

— Вы же не на задержание едете? — дежурный взглянул на меня и отвел глаза.

Он тоже побаивался неизвестно чего.

— Это как посмотреть. Ты ведь не дозвонился.

— Полагаешь, кого-то шугануть придется?

И Карпыч поплелся отпирать оружейку. Комар не сказал ни слова против, хотя обычно он ненавидит таскаться с тяжестями. Все равно, каждому ясно — по людям палить не начнешь.

Гоблин уже прогревал мотор, хотя его следовало скорее остужать. Часы в дежурке едва отбили десять утра, а к капоту уже не прикоснуться. Я представил, как спина приклеится к сиденью, мокрому от пота, и чуть не завыл. Комар вытолкнул меня из-под козырька на жару. Прыщи на его пористой морде расцветали, как редкие поганки, под мышками форменной рубахи серебрились солевые наносы.

— В поселок, мать их... — и, не договорив, полез в машину.

Мы довольно шустро, но без лихости развернулись. В последний момент меня что-то подтолкнуло обернуться. Карпыч шутливо помахал платочком из зарешеченного окна канцелярии и принялся протирать очки. Было заметно, что лейтенанту не до шуток. Мы помахали в ответ.

Больше никто из нас Карпыча живым не видел.

Гоблин врубил сирену. Пугая одуревших от жары селян, мы обогнули центральную клумбу поселка, промчались мимо закрытой на лето школы, мимо заколоченного гастронома и под аркой из ржавой газовой трубы вскарабкались на шоссе.

Здесь произошла первая вынужденная остановка. Младший сержант Лазарев, проявив неслыханную вежливость, пропустил двух бегущих навстречу коров. Взаимной вежливости он не дождался, одна из коров плечом свернула нам зеркальце. Сама она удара не заметила, даже не сменила направления. За коровами скакал теленок, весело подмахивая пятнистой задницей. Все трое резво перемахнули канаву на обочине, проломили штакетник и устремились прямо по картофельным грядкам к центру поселка. За первой коровой волочилась веревка с обгрызенным концом, вторая ухитрилась выкопать из земли колышек.

Я подумал про коров, запертых на ферме. Отсюда кирпичный сарай бывшего совхоза был виден, как на ладони. Там ничего не горело, и ничего не затопило. Коровки ревели оттого, что не могли вырваться на свободу.

Просто им срочно захотелось в лес.

Позади неловко сгрудились четыре пятиэтажки, приземистое здание фабрики с кирпичной трубой и три десятка частных домиков. Это и есть наш поселок. Вместо заколоченного гастронома бодро торговали Целых четыре павильона, и строился стационарный магазинчик с кафе возле выезда на трассу. Владельцы павильонов, завидя нашу машину, неосознанно приняли боевую стойку. Их хмурые азиатские глазки резко контрастировали с показным радушием улыбок. В другой день мы бы остановились проверить, как идет торговля, и прихватили бы чего-нибудь вкусненького.

Но сегодня Гоблин даже не стал отпрашиваться у Комара за сигаретами. Потому что он увидел собак.

Собаки перебегали шоссе метрах в ста за развилкой, и казалось, что они плывут, шевеля конечностями, в зыбком горячем мареве. В первую секунду я решил — это собачья свадьба, но животные все текли через дорогу, как овечья отара, и никак не кончались. Их было не меньше трех десятков, большие и маленькие, цепные, охотничьи и даже несколько комнатных уродцев. Мне показалось, что за некоторыми волочились ошейники. Гоблин остановил машину. Мы не сказали ни слова, просто молча проводили псов глазами. Со встречной полосы таким же обалдевшим взором следил за псами водитель цементовоза. Он тоже остановился их пропустить и долго глядел вслед, высунувшись в окошко.

Некоторое время я соображал, что же меня так растревожило в этих собаках. Потом уловил. Они бежали оттуда, куда нам предстояло ехать. Аккурат со стороны пионерлагеря. Они сорвали поводки, бросили свои уютные будки и заботливых хозяев.

Свора растеклась по обочине. Цементовоз тронул с места, закутавшись в облако горелой солярки, и тут мы чуть не протаранили лосиную семью. Это вам не стая болонок, Гоблин едва успел вывернуть руль. Нас нагнали еще три легковые из Полян, все остановились, пережидая, пока сохатые перебегут асфальт.

— Что за фигня? — У Комара задергался левый глаз. Он же у нас вообще психованный. Особенно когда чего-то не понимает. А сегодня сержант не понимал вообще ничего. — Сашка, погляди, там бобры, или мне чудится?

Он даже не назвал меня Нильсом. Я поглядел. Ему не чудилось. Впереди, за разделительной, раскинули лапки два раздавленных бобра; очевидно, их переехал грузовик. Мухи ползали по блестящим кишкам, черную полосу крови уже раскатали колесами. Ничего такого особенного, чтобы выплюнуть завтрак, я не приметил. Недельку на мясокомбинате туши покидаешь, и любое мясо перестаешь замечать.

— Такое бывает, — сказал я. Надо же было что-то сказать. — От перегрева звери могут умом тронуться...

Комар уставился на меня, будто это я тронулся умом. Уж он-то прекрасно знал, что лоси среди лета к человеку не попрутся, а бобры и подавно суицидом не страдают.

— Может, поедем? — Гоблин за рулем вытер потные ладони о штаны. — Уже сигналят сзади...

За то время, пока мы не свернули на проселок, сержант родил всего пару связных фраз. Он был мрачен, как ведро с сапожной ваксой, и я его не тормошил. Я заполнял сканворды и старался не вспоминать бобров на дороге. Солнышко порхало с ветки на ветку, среди сосен и зарослей черники резвились солнечные зайчики. Когда быстро едешь по лесу, все мелькает перед глазами. Просто нереально сквозь мельтешение бликов что-то разглядеть, поэтому я изучал журнал.

Это я так себя уговаривал после.

После того, что произошло с Гоблином. Я несколько ночей убеждал себя, что развернуться или удрать пешком мы бы все равно не сумели.

Комар увидел это первым.

— А ну притормози! — Сержант сплюнул за окно недожеванную пластинку «Орбита». — Гоблин, останови, я сказал!

Леха ударил по тормозам. Я по инерции опустил руку на ствол «калаша». Слева в груди вдруг застучало.

Навстречу, по колеям, вспаханным еловыми корнями, пылил точно такой же, как у нас, «уазик». Где-нибудь в Петербурге мы не обратили бы на коллег внимания, даже в Полянах, в лучшем случае моргнули бы фарами...

— Мужики, номер, как у нас! — всполошился Лешка, и тут же умолк.

На бампере не просто сиял похожий номер. Это была наша машина, и внутри сидели мы. Те же выбоины сбоку на крыше, та же рыжая оплетка на баранке, так же свисала рука Комара с сигаретой.

Зеркало.

Тогда это слово крутилось на языке, но так и не выплыло.

К нам на приличной скорости бесшумно приближалось зеркало. Причем приближалось не лоб в лоб, а слегка наискосок, поэтому я, сколько ни напрягался, не мог увидеть себя. Поверхность зеркала (хотя теперь мы знаем, что это совсем не серебро и не амальгама) было почти невозможно рассмотреть. Только когда луч солнца ударил сквозь кроны под острым углом, на миг возникло ощущение громадной призрачной пластины.

Стекло.

Стекло отрезало руки.

Я так и не понял, отражала эта штука все подряд, или только нас вместе с машиной. С обеих сторон от дороги зияли сухие, заросшие черничником ложбины, мох карабкался по чешуйчатым стволам, с мягким скрипом раскачивались кроны сосен. На стеклах «уазика» оседали кружева паутинок.

Все слишком одинаковое, чтобы заметить отражение.

Двигатель затих, Комар распахнул дверцу и спрыгнул в пыль. Я чисто автоматически полез вслед за ним, а Лешка остался в кабине. «Козлик» с нашими номерами продолжал движение. До него оставалось метров семь, когда у меня сжалось очко. Наверное, в человеке все-таки осталось что-то от обезьян или питекантропов. В тот миг тело выдало мне безошибочный сигнал: надо валить.

Немедленно удирать, иначе будет поздно...

Никогда я не испытывал такого удушливого приступа паники — ни в армии, ни за годы в ментовке. Страх приходил нередко и приводил сестру свою — Осторожность, но такого, чтобы ноги побежали без подсказки головы...

Комар тоже почуял и припустил за мной за компанию. Не знаю, почему, но я побежал не по дороге, а наискосок, через бурелом. Дважды перескочил через поваленные, поросшие древесным грибом стволы и попал именно туда, куда тащило мое шестое или седьмое чувство. То самое чувство, что досталось от питекантропов. Я провалился в глубоченную яму под вывернутым пнем.

— Лешка! Лазарев, ко мне! — раздувая вены, вопил Комар.

Я оглянулся. Фантом находился в метре от бампера нашего «козлика». Словно проснувшись, Гоблин толкнул изнутри дверцу. Но вылезти уже не успел.

Я зажмурился и упал на дно ямы. Комар остался наверху. Затылком я ощутил, как Это бесшумно прокатилось сквозь нас, сквозь теплый дерн, сквозь обросшие мхом, нависшие над ямой лапы еловых корней, сквозь металл, резину и бензин.

Оно прокатилось, но не исчезло.

Это позже Дед начал излагать всякие дурацкие теории. Насчет того, что Оно охотилось вначале за крупными объектами, поэтому погналось за «уазиком», а мы с Комаром показались слишком мелкими.

Но другие-то мелкими ему не показались...

Гоблин не привык убегать от собственной машины, вот в чем засада! Он любил ее, собирал и разбирал в темноте. Он просто не мог себе представить, как это так — бросить родимое железо посреди дороги! А потом, когда он увидел перед носом собственное отражение, мышцы вытолкнули его из сиденья, но было уже поздно. Видать, он дальше нас ушел от питекантропов, а это не всегда хорошо.

Я вылез из ямы на четвереньках. Сержант сидел на кочке, обеими руками сжимая автомат. Мираж пропал, будто его и не было.

— Нильс, ты слышишь? — Шепот разносился, как в каменном колодце.

— Я ничего не слышу.

— Аналогично. Кроме тебя.

Рубашку на мне можно было выжимать. На первый взгляд, ничего не изменилось: сосны еле заметно раскачивали лоскутки лазури, между ними ползали пузатые облака, от прогретой земли поднимался одуряющий запах жизни. Но полностью пропал ветер, установилась томная липкая духота, и с каждой минутой температура продолжала расти. Слышно было, как с сухим шорохом осыпалась кора, как прожужжал заблудившийся слепень, как стучали два наших сердца.

Мы были наглухо заперты в жарком предбаннике, но еще не знали об этом.

Я снова почувствовал приближение медвежьей болезни. Мы посмотрели друг другу в глаза. У Комара дергалась щека, руки блуждали по стволу автомата. Он хотел только одного и даже не скрывал своего желания. Он хотел, чтобы я отправился к машине и выяснил, что стало с Гоблином. То же самое я мог предложить ему.

— Нильс... ты почему побежал?

— А ты почему?

Я смотрел на дорогу, туда, где остался «уазик». Отсюда, из зарослей, были видны задние распахнутые двери и китель Лазарева, наброшенный на спинку водительского сиденья.

— Нильс, как ты думаешь...

— Я не знаю. Никогда о таком не слыхал.

— Ты тоже испугался, да? — осмелел сержант. — У меня просто крышу снесло... сам не пойму, как такое получилось...

— Пошли вместе? — Я протянул ему руку.

Комар закивал и тяжело поднялся. Вся задница у него была в раздавленной чернике. Только разогнувшись во весь рост, я осознал, насколько стало жарче; с меня лило в три ручья. Как будто Земля переместилась ближе к Солнцу. И по-прежнему в ушах звенела враждебная тишина. Обычно хоть какая-нибудь птаха да кричит, кукушка там, или дятел долбится...

Но в раскаленном воздухе только переливалось жгучее комариное гудение. На кустик уселась желтокрылая бабочка, я следил за ней, пока мы перелезали через бревно. Следил, потому что это было единственное живое движущееся пятнышко в застывшем зеленом частоколе.

— Погоди, — вдруг сказал Комар.

До машины оставалось всего ничего — пара метров, но Лешку я так и не заметил. Темное стекло отсвечивало, мешали открытые задние дверцы. Я представил себе, как Гоблин хихикает над нами, скорчившись на переднем сиденье, и тут же отбросил эту мысль. У Лешки с юмором всегда было туго.

— Ты что, оглох? — просвистел сержант. — Радио...

Радио шумело. Пару минут назад оно исправно бормотало на «Ретро»-волне, а теперь издавало лишь легкое волнообразное потрескивание.

— И дорога тоже... Не слыхать дороги.

Комар застрял на месте, с силой прикусив зубами нижнюю губу. Внезапно я, не к месту, представил его маленьким. Наверное, в ту минуту мы оба походили на пятилетних, описавшихся от страха, детей. И главное — что мы оба не понимали причин собственной паники.

Ведь ничего страшного не произошло.

Мы успели отъехать от шоссе каких-то двести метров. В этом лесу потому и невозможно заблудиться, что круглые сутки посвистывают машины.

Посвистывали. До того, как пролетело стекло.

— Я не могу... — Сержант облизал белые губы. — Нильс, я не могу к нему...

И я пошел один. Автомат, на всякий случай, положил на локоть.

Гоблина раскроило пополам. Нам для компании осталась лишь нижняя часть туловища. Его ноги до сих пор упирались в педали, на брюках сохранилась пряжка ремня, а выше — сантиметров пять форменной рубашки. Еще выше торс был отпилен наискосок, по диагонали, очень аккуратно, демонстрируя нам внутренности желудка и позвоночник в разрезе. Все, что выше пояса, исчезло. Сиденье, двери и прочие детали автомобиля сохранились в полном порядке. Словно тот, кто это натворил, влез в салон с циркулярной пилой, аккуратно сделал свое дело и забрал с собой нужные ему части. По лобовому стеклу медленными каплями стекала кровь.

За спиной у меня раздался шорох. Я с трудом оторвал взгляд от того, что минуту назад было младшим сержантом Лазаревым. Комар упал на колени и выворачивался, как дамская перчатка.

Я малость подумал и присоединился.

2

ЕСЛИ В ПОЛЕ ВИДИШЬ ЛЮКИ —

НЕ ПУГАЙСЯ, ЭТО ГЛЮКИ.

Я спокойный человек, да?

Слушай, я очень спокойный человек, мамой клянусь. Никогда не начинай драку первым, так отец меня всегда учил, пусть пухом ему земля будет. Отец мне очень много умного передать старался, но мы, когда молодые, старших не слушаем. Нам кажется — что они, старые, могут понимать, да? Но кое-чему отец меня научил, например — не дергаться резко, если опасность. У нас в Дербенте, где я рос, надо учиться вести себя аккуратно, иначе легко на нож угодишь. Надо знать, с кем и как разговаривать. А если ни в чем не виноват, убегать тоже нельзя. Когда человек бежит, собака всегда догнать хочет — так мой отец говорил, пусть земля ему пухом будет.

Поэтому я не стал убегать, когда милицию увидел. Я ничего не украл, документы в порядке, а голубику собирать еще закон не запрещает, да? Я даже не стал от них отворачиваться, хотя, если честно, очень хотелось. А когда они остановились, тут я вспомнил, что документы в пиджаке остались, а пиджак — в коттедже, в нашей комнате, где мы с ребятами вещи храним.

— Эй, мужик! — закричали они. — Подойди сюда, пожалуйста!

«Пожалуйста» сказали, я и подошел. Вот смешно, Да? Не жалею, что так вышло, что послушался их, а мог ведь убежать. О полном бидоне голубики жалею... Теперь где мы ягоду возьмем? Нету больше го-лубики, и леса нету, и ничего...

Как их машину увидал, мамой клянусь, мне сразу нехорошо стало. Кровь на стекле растертая, и на па-нели приборной тоже. И парень, который за рулем, не в себе мне показался, да. Сержант, беленький такой, a зрачки — во весь глаз, точно накурился. Я видел, отчего люди так крепко двумя руками за руль держатся. Когда руки оторвать боятся, когда руки ходуном ходят. Ну, я в жизни всякого насмотрелся, да?

— Документы, — сказал второй.

Он сзади «уазик» обошел, и я сразу понял, что шофер беленький за рулем, — он нормальный, по сравнению с командиром. Совсем нехороший старший сержант был... Пахло рвотой от него, брюки, сапоги — все в пятнах, а лицо — как будто кожу сняли с него и опять натянули, да.

— В вагончике документы, — говорю. — Могу провести, показать. Коттедж строим, там, в поселке.

Слушай, этот с прыщами смотрел на меня, а слов как будто не слышал, глаз у него левый дергался. Еще мне совсем не понравилось, как он автомат держал, как будто я убегать собирался, да? Я разве от милиции когда-нибудь бегал? Мне незачем бегать, я честно работаю, чужого не беру, закон не нарушаю.

— Еще кто тут с тобой? — Сержант все время фыркал, как лошадь, потому что ему в рот затекали капли пота, а тут как визгнет: — Ты мне врать не вздумай!

Я им врать не собирался, да как объяснишь, что в нашей семье с детства ко лжи не приучены. Некому тут объяснять, да.

— Слушай, один я тут, ребята в город уехали. Вот клея нету, электричество тоже не подвели, шлифмашину включить не можем... Ягоду собираю.

Что-то с моим голосом непонятное произошло, вроде как эхо появилось. И темно вокруг стало, мне проморгаться даже захотелось. Будто перед грозой темнота.

— Огнестрельное, холодное есть с собой?

— Да откуда? Вот ножик перочинный...

— Давай сюда! — сказал прыщавый и покачал стволом. — Лезь в машину, на месте разберемся, что за стройка у тебя...

— Да зачем в машину? Разве я нарушил что-то?

А сам думаю — совсем чокнулись, уже в лесу гулять нельзя. Самая большая страна в мире. Земли столько, что целый день можно идти, и ни одного человека не встретишь, а все равно, если ты не русский — нигде свободно ходить нельзя...

Слушай, когда перед носом автоматом размахивают, что тут сделаешь? Ничего не сделаешь. И я полез в машину, а дурак этот грязный захлопнул дверь. Мне отец мой, пусть земля ему пухом будет, всегда говорил, что с милицией спорить нехорошо. Вот и вырос послушный, да...

Внутри у них совсем нечем дышать было, совсем. И темно уже стало так, что сержант за рулем зажег фары.

— Комар, на кой он нам сдался? — спросил беленький.

— Пригодится, — сказал краснорожий.

Он не сразу сел, а озирался долго. Я тогда подумал, что, наверное, из зоны уголовники сбежали. Хотя зоны возле поселка нет никакой. Потом старший сержант занял свое место и стал на меня смотреть. Нехорошо так смотрел, как будто я преступник. И снова автомат на меня наставил. Голова у него совсем мокрая от пота была, и волосы в перхоти.

— Видел кого в лесу?

— Никого. Ягоду собирал, голубику...

— Что-нибудь слышал, может? Взрывы, выстрелы? Я задумался немножко.

— Взрыва не было, — говорю, — но два раза снизу толкнуло...

— Машину не видал? Такую же, как у нас, «УАЗ»? Должна была мимо тебя проезжать!

— Не, никого не было...

Тут беленький по газам сильно ударил, я чуть губу о спинку, где железо, не разбил. Вперед как качнуло, заглянул я за кресло случайно, и, мамой клянусь, сердце сжалось. Слушай, что-то у них в машине случилось все-таки. Я кровь повидал, не ошибусь, это точно. Не хочется вспоминать, где кровь повидал, не дай Бог никому такого, да. У блондина с чудным именем Нильс под ногами коврика не было, газеты на полу рваные лежали, пропитались насквозь, и спидометр, и руки у него, и под ногтями...

Тут мне первый раз страшно стало. Решил я, что не милиция это вовсе, а убийцы из колонии сбежали.

— Кофем пахнет, — сказал тот, что за рулем. — Я фигею, откуда тут кофе?

Я принюхался — и точно. Оказывается, я еще раньше, пока ягоды собирал, аромат кофейный слышал, да. Только думал о другом, о дочерях думал. Им поступать скоро, а денег мало...

Некому тут было кофе варить. До поселка еще через горку, вдоль озера, только там коттеджи первые. Но пахло так, что слюни в рот сами побежали, мамой клянусь!

— Нильс, трогай, — приказал прыщавый Комар, и ко мне снова: — Кому коттедж строишь?

Этот сержант, он мне, наверное, сыном мог быть. Конечно, если бы я сына рано родил. Но неважно, да? Важно, что они всегда на «ты» говорят. В России все начальники на «ты» говорят, а сами любят, когда их на «вы». Я обижался вначале сильно, да. Потом привык, никуда не денешься. Хочешь дружить с милицией, будешь терпеть...

— Литичевскому строим, Павлу Осиповичу...

— Проверим... Много вас? Откуда приехали? — Он словно словами в меня кидался, а сам, как сказать, весь напряженный был, ответов не слушал. И потел страшно, насквозь мокрый, да. Я тоже потел, хотя к жаре привычный. Но я тогда подумал, что это только в машине у них так жарко, потому что окна никак нельзя отворить. Милицейская машина, в них всегда неудобно, да...

— Шесть человек... — говорю. — Из Дербента.

— Почему я тебя не помню? Регистрацию где получал?

— Я в Кронштадте прописался...

— Трубка есть у тебя? Телефон, ну?!

Телефон я в лес не взял, но ответить не успел, потому что беленький сержант на тормоз наступил.

— Что?! Опять?! — закричал прыщавый.

— Вон там, справа, — ответил Нильс. Только он не Нильс, его Сашей зовут, да.

Мы как раз пересекали просеку с высоковольтной линией. До просеки лес был мелкий, зеленый, зато дальше к озеру спускался настоящий сосновый бор. Я не сразу увидел, что там Саша такое показывает, потому что вверх смотрел.

Провода исчезли. Ближняя опора слева стояла, а провода над нами не гудели. Они с опоры вниз свисали, и один искрил, у самой земли. Чтобы такие провода оторвать, надо в них на самолете врезаться. А ту опору, что справа, следующую, я со своего места не видел, Комаров загораживал, да. А когда Комаров отодвинулся, я подумал, что с ума схожу. Справа на просеке больше не было опор. Два часа назад я с пустым бидоном под проводами проходил, эти конструкции выше сосен торчали.

Серая мерзость их быстро скушала. Мы же тогда не знали, что она железо кушать любит.

— Кажись, ворона? — спросил Саша и лоб вытер. — Гена, я погляжу?

— Ни хрена там нет, поехали! — опять Комар, как ненормальный, разговаривал, торопился очень. Он только на небо смотрел, на восток. Черным там все стало, совсем черным...

Мы тогда верили, что гроза идет, да...

Я подумал, что Саше-Нильсу несладко с таким начальником приходится. Все-таки они из милиции были, убийцы не стали бы останавливаться, чтоб на ворону поглядеть, да. Нильс не стал слушать, открыл дверь и выпрыгнул. Тогда и я увидел ворону. Ее кто-то насадил на толстый серый штырь, как бабочку для гербария. Я почему про гербарий вспомнил, у меня дочка младшая для школы такую витрину оформляла.

Когда сержант к ней поближе подошел, ворона была еще живая. Крыльями чуточку так дергала, и лапками, и клюв разевала. Штырь воткнулся ей в живот, а вышел на спине, серый такой. А кровь по нему стекала и испарялась сразу, да. Это никакая не арматура была, как я сначала подумал, хуже гораздо, да...

Дорогу нам перегораживала серая река, будто кто опалубку залил. Она так и тянулась по просеке, вместо высоковольтных опор. Река шириной метров восемь, или больше.

Река из свежего, только-только схватившегося бетона. Слушай, понятно, что такого быть не может. То есть это мы раньше так думали, что не может. Как нас в школе научили, так мы и думали, да. Если бы мы так себя не уговаривали, может быть, кое-кто и прожил бы подольше...

Но на все воля Аллаха!

Из реки торчала, словно сосулька перевернутая, с метр высотой, на ней птица и корчилась. Лично мне, мамой клянусь, сразу понятно стало, что никакой садист ворону на сосульку эту насадить бы не смог. Ее поймала сама бетонная река. Плюнула бетоном и поймала, как лягушка комара.

Только это не бетон вовсе...

— Вы слышите? — поднял руку Саша-Нильс. — Шипит?

Он все-таки умный парень оказался. Не такой, как его начальник больной, да. Саша не стал к вороне подходить.

— Что шипит? — закричал Комаров. — Кто шипит?!

Я хотел ему сказать, что если бы он не орал, тогда давно бы все услышал, но такому больному с автоматом разве можно что-то поперек сказать, а?

Слушай, эта серая дрянь шипела, как будто на сковородке яичница жарилась. И жарко стало просто невыносимо. У меня волосы на голове мокрые прилипли, и глаза потом залило. Матерью клянусь, никогда в Дербенте такой жары не было! Слушай, звуки все пропали, словно ваты в уши доктор запихал. Конечно, какая птица такую температуру выдержит, попрятались все под кустиками.

Только труба эта шипит.

Слушай, я на русском слова путаю иногда, да. Трубу себе представить можешь? Вот, как будто трубу бетонную в землю закопали, метров пятнадцать диаметром, и только верх самый торчит. Не производят таких труб нигде, в ней внутри метро пускать можно, Да. Она шипит, а воздух сверху, как над костром, пляшет. А трава, там где труба под землю уходит, трава вся обуглилась. Сержант дверцу когда распахнул — я даже назад дернулся. В «уазике» жарко было, а снаружи вообще стоять невозможно. И пахло кофе жареным, словно внутрь кофеварки нас запихали.

Эта дрянь шипит и потрескивает, но не потому, что горячая. Это она когда растет, всегда шипит, но мы тогда не догадывались.

Беда в том, что эта дрянь всегда растет. Дед сказал, что она живая, я сначала смеялся. Дед назвал это синтетической биологией. Теперь никто над Дедом не смеется, я теперь боюсь только сойти с ума оттого, что она шипит непрерывно. Кажется, уже нету места, куда спрятаться...

— Сашка, стой! — Комар выскочил со своей стороны и припустил следом. — Не трогай!

Он так выскочил, что чуть автомат не выронил, да. Я так понял, что он в машине один оставаться боялся. Про меня даже забыл вначале. Мамой клянусь, я тоже закричать хотел, чтобы к птице этой несчастной не прикасались. Дело было не в вороне. Дело в том, что два часа назад я тут прошел. Еще восьми не было, по холодку за голубикой отправился.

Два часа назад здесь не было бетонной полосы, и не было никаких люков.

Да, про люки я сразу не вспомнил! Испугался тогда очень. Люки росли прямо посредине бетона. Сначала пятнышки черные были, а пока мы на дрянь таращились, они уже с колесо от грузовика вымахали. Черные, гладкие такие, словно крышки от рояля. Один люк посредине трубы вырос, а второй совсем близко. Крышка от рояля, только круглая. И полированная, смотреться можно.

Но смотреться не хотелось, да. Убежать хотелось и маму позвать. Слушай, я тогда не убежал только потому, что дурак Комаров меня своим автоматом еще больше пугал. Честное слово, совсем дурной стал! Мой отец, он умный человек был, пусть земля ему будет пухом. Он говорил мне, что смелый человек не стесняется своего страха, ничего нету в страхе постыдного. А тот, кто кричит, что ничего не боится, и лезет на рожон — тот дурак просто, да.

Дурак, как сержант Комаров.

Потому что только дурак мог такое придумать, чтобы через эту трубу дальше на машине ехать. Переехать через нее для джипа — раз плюнуть, но лучше было обойти, потому что труба еще влево недалеко выросла. Но пешком сержант не хотел обходить, хотя Нильс его долго уговаривал. Этот Комаров совсем неуправляемый стал, как лунатик или пьяный. Не видит, что труба себе под землей дальше путь прокладывает. Сама, без всяких землеройных машин. До следующей опоры, до проводов ей совсем немножко оставалось.

Слушай, легко говорю, а? К чему только человек не привыкнет, да?..

— Слышь, мужик! Давно тут... такое зарыли? — спросил меня тот, которого Нильсом звали.

Тут я понял, почему они не удивляются. Я тут два месяца работаю, а милиция ни разу в поселок не приезжала, да. Им такое не представить, что два часа назад трава росла, и никакая труба к озеру не спускалась. Мне младшего сержанта этого даже жалко немножко стало, потому что смотрит внимательно, а видеть совсем не хочет.

— Первый раз вижу, — честно я им сказал. — Бригадир по этой дороге каждый день в строительный мотается, он бы рассказал.

— Гена, давай полем обойдем, — опять предложил Саша-Нильс, а сам на пальцы дует. Случайно за железку, за автомат свой схватился.

— Ты ослеп, что ли? — хрипло так ему Комаров ответил, и голос у него, как у мальчишки, опять на визг сорвался. — Канава там, не пройдет машина!

Там слева действительно канава была. Я попытался прикинуть, сколько осталось между серой мерзостью и опорой. Если в канаву досок подложить, можно было попытаться трубу обогнуть, потихоньку если ехать. Правда, там сосны молодые росли. Нет, не объехать на машине.

Я тогда подумал, что теперь они точно развернутся и в милицию меня отвезут. Вот какие мне от жары глупые мысли в голову лезли, да. Потому что отец воспитывал нас так — начальство уважать, и законы уважать. Я не дурачок, да? Я ведь сразу догадался, что преступление какое-то случилось, скорее всего, обокрали кого-то. Вот они и хватают первого попавшегося, а вдруг признается? Очень мне поэтому не хотелось с ними в отделение ехать. Без паспорта, без телефона, и бригадир только к вечеру вернется, а хозяина коттеджа до понедельника не найти! Что они со мной в милиции за это время сделают, а? Вдруг бить начнут и подписывать заставят, что дом чужой ограбил? А я чужой копейки не возьму, мамой клянусь!

Вот такие мысли дурацкие в голову лезли, самому смешно теперь вспоминать.

— Дай мне ключи! — приказал Нильсу Комаров.

Ключи он получил и пошел мотор заводить.

Я спокойный человек, клянусь, очень спокойный. Никогда не ругаюсь, и начальство привык уважать. Но когда этот краснорожий стал ключом в замок тыкать, а попасть не может, я подумал, что надо выйти наружу. Пусть он лучше меня застрелит, но через трубу я с ним не поеду.

Я распахнул дверцу и выпрыгнул. Никуда убегать не стал, нарочно возле Нильса остановился, чтобы они дурного не подумали. А снаружи дышать невозможно просто стало, точно в горло бумаги наждачной напихали. Комаров тихо-тихо ехал туда, где из травки обугленной поднималась серая эта мерзость. Дверь он открытую оставил, изнутри она вся в крови была, и зубами он жевал непрерывно...

А я еще двух ворон увидел и Нильсу показал. Одна живая была, только голова ее и часть крыла из бетона торчали. Клюв разевала, и глаз черный шевелился. Как в кино показывали, про то, как нефть на земле образовалась, да. Я точно кино не помню, там показывали мух всяких, кузнечиков, как они в смоле случайно застыли.

— Стой! — закричал младший сержант, он проснулся будто. — Генка, стой, не лезь!

Немножко опоздал совсем.

Мамой клянусь, такого ни в одном кино не покажут. Колеса передние только-только к мерзости этой прикоснулись, как резина моментом дымиться начала. А потом, едва сморгнуть успел, из бетона сосульки серые полезли. Словно колосья пшеничные, часто-часто, или щупальца, да. И передние колеса насквозь, вместе с дисками, проткнули.

— Назад!! — Нильс, наверное, очень громко кричал, изо рта его слюна летела, но слышал я его, как и раньше, точно сквозь подушку. Словно в трубке телефонной, когда абонент далеко очень. Я когда домой Хабибе звоню... то есть, звонил, так часто получалось. Кричит, кричит, а голосок, как у мышки, вдалеке теряется.

Все, матерью клянусь, больше о жене и детях — ни слова. Сам держаться не могу, плакать начинаю, как ребенок...

Комаров назад скорость переключил, но «уазик» Уже погиб. Тут мы с Нильсом стали кричать вместе; я не сразу и заметил, что кричу. Потому что глупый Комаров дергал рычаг, а сам смотрел назад, оскалившись, и не видел, что у него под носом. Он только тогда оглянулся, когда две длинные сосульки до двигателя добрались, да... Они насквозь двигатель пробили, пар как начал хлестать по лобовому стеклу! Капот горкой пошел, краска с него струпьями слезла...

Несколько сосулек пробили пол и оказались в салоне. Они росли совсем бесшумно, только скрипел металл. Они росли и затягивали машину в бетон. Это я говорю долго, а произошло быстро очень. Передние колеса моментом провалились, за ними бампер клюнул, фары лопнули, потом задние колеса от дороги оторвались.

Сейчас вспоминаю, думаю — почему не убежал? Мы же совсем рядом, в двух шагах стояли. И как будто застыли оба, смотрим, как труба машину пожирает, и рукой пошевелить не можем. Дед верно говорит: такое состояние ступором называется. Страшная вещь, это, наверное, как заяц перед змеей, да?..

— Аа-ааа, трам-та-ра-рам!! — ругался Комаров.

Слава Богу, у этого безмозглого хватило соображения наружу выпасть. Он выпал, споткнулся и лицом вниз, а автомат на пассажирском месте забыл. На ноги поднялся, а рожа мокрая, и рубашка мокрая насквозь, вся пыль к нему прилипла. Он хотел за автоматом назад полезть, но тут мы вместе прыгнули, да. Мы с Сашей-Нильсом словно проснулись и прыгнули, этого глупого Комарова от машины оттаскивать.

«Уазик» вертикально подскочил, дыбом уже встал, и плавно так вниз, в глубину поехал. Какая там глубина, я не знаю и не хочу знать, но от машины за две секунды ничего не осталось. Для мерзости серой оказалось все равно, что кушать — ворону или двигатель внутреннего сгорания. Так глупый сержант погубил и оружие, и автомобиль.

Возможно, это был последний автомобиль на земле. Теперь мы это не проверим.

Я снял футболку и выжал воду на дорогу. Из меня вытекло страшно много воды, и голову напекло. Нильс присел на обочину, рядом с начальником, и что-то тихо ему говорил. Сержант кивал красной головой и перебирал ладонями песок. Он был, как маленький ребенок, да. Момент наступил такой, что я мог от них убежать, никто за мной не следил. Но я не убежал.

А этот Комаров уселся в пыль и заладил, как сломанная грампластинка:

— Что за фигня тут творится? Что за фигня? — Он у нас как будто спрашивал, а что мы ответить могли? Мы на звезды смотрели, а потом — друг на друга. Звезд все больше становилось, и скоро все небо стало черное. Я такого черного неба в Петербурге не видал никогда, вообще не припомню, да. Тут ведь на севере всегда немножко светло, да? Всегда без фонарей видно, потому что солнце до конца не прячется. Слушай, это я сейчас так спокойно говорю, а тогда, мамой клянусь, чуть штаны не испортил, коленки дрожали. Я даже забыл, что меня эти милиционеры вроде как задержали, документы проверять.

— Что за фигня? — повторял Комаров. — Что за фигня?...

Я подумал — хорошо, что он без автомата остался, так нам спокойнее. Позади меня захрустело тихонько, это серая труба до опоры следующей добралась и кушать ее начала. Потихоньку кушала и держала крепко. Опора даже не накренилась ни разу, только «ноги» ее укорачивались. Мы с Нильсом сидели и смотрели, никак жопу от земли не оторвать было, вот чем хочешь клянусь. Смотрели, как провода натянулись наверху и порвались, как нитки. Только загудело громко.

От «уаза» уже следов не было, зато на трубе еще один черный люк вырос, совсем большой. Но я почему-то догадался, что если близко не подходить, бетон не нападет. И Саша-Нильс мне потом так же сказал, он тоже так догадался.

Оно только на пути своем кушает.

— Жопа, — завыл Комаров, он раскачиваться стал и слюну пускал. — Жопа, это полная жопа... Что за фигня, а?!

— До поселка далеко еще? — спросил меня Саша-Нильс.

— Пешком еще минут двадцать! — Я говорил и смотрел на небо.

На половине неба было утро, на другой половине — наступала ночь.

— Звезды... — сказал я. — Как будто вечер, да? Комаров бормотал что-то про себя, как ребенок в песке руками игрался. И Саша-Нильс забормотал. Я испугался немножко, что Саша-Нильс сейчас тоже с ума сойдет, и останусь в лесу с двумя ненормальными ментами.

— Птиц нету, — повторил громче Саша-Нильс — Генка, вставай, пошли...

— Птиц нету?

— Птицы улетели раньше, мы их видели, — в сумерках лицо сержанта качалось, без глаз и рта. — Ты разве не слышишь, что ни одна птица не поет?

Слева раздался треск. Опора вместе с проводами наполовину погрузилась в бетонную трубу.

— Они раньше нас догадались, и птицы, и все... — Саша-Нильс говорил со мной таким тоном, как будто я с ним спорил. Он как будто доказывал мне что-то. — Понял, мужик?! Все догадались и слиняли, даже тупые коровы...

Даже тупые коровы, про себя повторил я. Теперь я убедился, что оба милиционера — они не уголовники, но оба чокнулись. И я вместе с ними. И бежать уже поздно, потому что мрак вокруг, только ноги сломаешь, да?

— Про что догадались, про затмение?

— Про какое затмение?

Я так внимательно на него посмотрел. Может, думаю, он шутит так? В двух шагах ничего не видно, птицы затихли, это же дураку понятно, что затмение, Редкое явление такое, в школе рассказывали, да?

— Слушай, сержант, может, на трассу пойдем? — осторожно предложил я. — Ты там корочки покажешь, любая машина до милиции довезет.

— Мужик, тебя как зовут? — спросил Саша-Нильс. — Муслим...

Он ко мне вплотную подошел, потому что совсем темно стало, Комара глупого вообще не видно.

— А некуда назад ехать, Муслим. Мы пробовали, веришь? — Саша-Нильс засмеялся нехорошо и сплюнул. — Нету там больше трассы, Муслим. Мы сейчас с тобой поднимем Генку и попробуем пешочком обойти... Левее возьмем, как считаешь?

Похоже, сержанта мой паспорт уже не интересовал.

— А что... что там есть? — спросил я и снова не услышал собственный голос.

— А может быть, трасса на месте, но там стекло, — медленно сказал сержант. — Мы вернулись, веришь? Вернулись и уперлись в стекло...

— В стекло? — Я незаметно так отступил.

— Угу... — Он покивал в темноте. — Там только отражение и мертвый Гоблин.

3

СЛУЧАЕТСЯ, ЧТО ДЕВОЧКИ

БЫВАЮТ ОЧЕНЬ ГРУБЫМИ...

Сегодня утром вода превратилась в камень.

Сегодня утром воздушный шарик откусил голову Ребенку.

Когда я это увидела, я поняла, что есть вещи пострашнее уродства.

Пострашнее, чем то, что меня убивает всю жизнь.

До тринадцати лет я психовала, но вполсилы. То есть все не так. Я переживала, и очень сильно, но о всяких глупостях. Например, я плакала оттого, что на Восьмое марта можно не ждать подарков от одноклассников.

Оттого, что стыдно раздеться на пляже.

Оттого, что ни один мальчик не пригласит меня танцевать. Наверное, до тринадцати лет я выплакала все слезы. Бабушка несла всякую чушь вроде призывов не рождаться красивой. Сама она в юности была феерической принцессой, я видела фотографии, и видела на этих фотографиях шлейф феерических мужчин, скрасивших бабушкину тоскливую юность. Ведь, судя по русской пословице, ее юность должна была быть полной отчаяния и невзгод.

Русские пословицы врут. Можно вырасти милашкой, но так и не встретить счастья. Однако уродине бог шансов не оставил вообще. Теперь слезы у меня пересохли, но от этого не легче.

Потому что у меня никогда не будет детей.

У них есть деньги, я имею в виду маму и Жору, у Жоры куча денег. Я слышала, как мама рассуждала с ним на тему искусственного оплодотворения. То есть рассуждала она сама с собой, а Жора мычал в такт, укрывшись газетой. Мама сказала, что банк спермы, скорее всего, для Элички в будущем — это единственный шанс, а Жора прогудел в ответ, что может, еще все обойдется. Мама заплакала и спросила: что обойдется?

— Ты вообще когда-нибудь слушаешь, что я тебе говорю? — подняла она крик и ударила по газете, которой Жора отгораживался от суровых семейных будней.

Мой третий отчим мелкими порциями выдохнул дым, наверное, он считал до десяти. С моей мамой мужчины приучаются считать до десяти и даже до ста. А те, у кого плохо с арифметикой, у нас в семье не задерживаются.

— Мариночка, когда придет время, мы оплатим Эле все женские дела...

Вот мама. Еще один внушительный пример того, как лгут русские пословицы. Мама у меня милашка, но при этом вполне счастлива, аж в третьем браке. Она еще в детстве поругалась со всеми одноклассницами, но изрядный запас рублей ей вполне заменяет дружбу. Она обожает кататься, меняет пятое или шестое авто и при этом понятия не имеет, как заменить колесо. Нет, вру, колесо она как-то меняла...

Моя мама принадлежит к славному племени законченных стерв, она это признает и нисколько не комплексует. Когда она познакомилась с Жорой, он ее здорово насмешил. Жора заявил, что законченных стерв не существует, впрочем, как и начинающих. Оказывается, он классифицировал женщин всю сознательную жизнь и вывел массу закономерностей. Он вывел, что стервозность — это просто толстая-претолстая кожура ментального яйца, в которое ранимая девушка погружает свою неокрепшую душу. А потом девушка приучается всюду таскать на себе это яйцо, вроде горба, и в результате остается одинокой и всеми покинутой. Мужчины женятся на хрупких и нежных, так и не отрастивших себе горба-яйца. А те, которые гордо называют себя стервами, тоскливо стареют, заглядывая в счастливые окна чужих домов.

Так говорил великий Жора, а мама смеялась. Она ему живо продемонстрировала, с кем он связался, но Жора, как ни странно, не отступил, хотя я готова была ставить двадцать против одного, что он сдастся. Мама гнула его во все стороны, как вареную макаронину, пока не выбилась из сил. Как только она выбилась из сил, Жора купил кольца и заказал венчание.

Это было круто и дорого. Кстати, ни одну финансовую вершину мама не одолела на плечах мужчин, Мужчин она встречала, уже взобравшись на вершину, Они наивно покуривали в гордом альпийском одиночестве, не подозревая, кто карабкается следом. Когда мама последний раз втыкала альпеншток, выбранная жертва еще могла бы кинуться вниз.

При этом моя мама — дважды герой. Увидев, какая я получилась, она сделала выбор между заторможенным уродцем и красавцем-мужем-товароведом, который не желал уродца воспитывать. Позже, выскочив замуж за Иосифа, мама выдержала второй бой. Она справедливо предположила, что Эличка будет ревновать к потенциальному сопернику, и вскоре оставила чадолюбивого кавказца, так и не одарив его наследником. Третий, Жора, оказался терпеливее прочих, за что ему стоит воздвигнуть небольшой монумент. Этот монумент должен выглядеть так: внушительный диван, телевизор и круглый животик Георгия, поверх которого укреплена тарелка с его любимыми сухофруктами.

Когда я убедилась, что Жора у нас прижился, я робко спросила маму, зачем. То есть зачем ей нужен человек, от которого так мало толку? Он обеспечен, но Иосиф был гораздо богаче. Он не тупой, но скучен до зевоты. Он пресный, не умеет ухаживать, пузатый, ленивый, вечно жующий, вечно укрывшийся газетой, хомяк, бесцеремонный и храпящий мерзавец...

Я просто повторила маме эпитеты, которыми она награждала Жору.

— Ты глупая! — сказала мама и чмокнула меня в лоб.

— Без сомнения, — согласилась я. — И все равно, зачем?

— Затем, что он полюбил меня с моим яйцом и гор бом, — мама поглядела на меня вызывающе и гордо, как будто отхватила на диком пляже титул мисс «Не слишком отвисшие сиськи».

Она упомянула горб, но я на нее не обиделась. Я поняла, почему ей комфортно с Жорой. Мама позволяла ему видеть вместо стервы хрупкую, беззащитную фею, окруженную яйцом. То есть горбом. Какой бы фортель Марина ни выкинула, Жора всякий раз лишь радостно находил подтверждение своей гуманистической теории. Очевидно, в какой-то момент мама все обдумала и решила Жору полюбить.

У нее это получилось, я бы не смогла. Потому что я пока еще дура. Я пока еще верю, что любимый мужчина — это не тот, кого за глаза называешь «толстым мерзавцем».

Я не уверена, увижу ли когда-нибудь маму и Жору. Оказывается, очень тяжело признаться самой себе, что твоих близких больше нет. Это дикое ощущение, когда трусливый разум цепляется за самые нелепые надежды. Иногда я просыпаюсь и убеждаю себя, что мама где-то снаружи, ждет меня за стеклом...

Не хочу об этом...

Я расту одна, я получаю отличные оценки и уныло считаю дни до светлого выпускного вечера, который мне предстоит провести, не вставая из-за стола. Зеркала не входят в число моих приятелей. Оттуда подслеповато моргает корявое лобастое чудище, осыпанное разноцветными прыщами и веснушками. У чудища вдобавок торчат на редкость несимпатичные уши и косит левый глаз. Но это ерунда, ниже подбородка все еще безобразней.

А хуже всего то, что у меня не будет детей от любимого мужчины.

Мама полагает, что мое будущее счастье сосредоточено в банке спермы. Это такая контора, где можно выбрать папашу ребенку по фотографии. Мама настолько себя в этом убедила, что упорно не замечает, когда мне звонят ребята. Мне ее немножко жаль, но я понимаю. Во всяком случае, я надеюсь, что понимаю все правильно. Мама так сильно убедила себя, что у Элички никогда не будет жениха, что теперь она не замечает даже очевидного. Она здоровается с Зиновием, как взрослого, угощает его пивом, о чем-то спрашивает, но никак не отождествляет его с дочерью.

Потому что не может найтись парень, способный позариться на девочку с грудным кифозом. Не может найтись парень, способный позариться на девочку с прогрессирующей близорукостью, минус восемь на левом глазу, плюс астигматизм, подвывих плеча и еще куча мелких неурядиц...

В одном мамка права. Зиновий может заходить сколько угодно, может солидно пить пиво и солидно рассуждать о политике. Он жутко обидчивый, но не замечает, что мама и Жора над ним посмеиваются. Я даже не знаю, как к Зиновию относиться. Он... пожалуй, он слишком хороший, но я не уверена, что смогла бы полюбить его. Зинка жутко умный; впервые я встречаю парня умнее меня. То есть одногодка, и чтобы не нес всякую дребедень. Мои одноклассники до сих пор плюются промокашками через трубочки, подглядывают в раздевалках и гогочут над голыми! девками в окошках своих телефонов.

Зинка слегка тормознутый, как и я, даже еще хуже. Со слов его отца, Зиновия можно забыть в книжном магазине и найти там же через сутки у того же стеллажа, с книжкой в руках. Я даже не могу толком сказать, нравится мне Зинка или нет. Возможно, это оттого, что меня давно приучили к простой мысли — я понравиться ни одному парню не смогу. Это исключено по определению, посему незачем растопыривать пальцы и ухи развешивать на заборах.

Даже такому тихоне, и прыщавому очкарику, и сутулому слабаку, и ходячей нелепости, как Зиновий.

Это не я такие милые слова про него сочиняю, это маманька его. Когда ругается, издалека слыхать, у озера слышимость хорошая. Хотя я, честно говоря, с ней согласна. Зиновий изрядно недотепистый.

Вчера вечером этот отважный мачо меня впервые поцеловал. Вероятнее всего, это был и наш последний поцелуй, потому что Зиновий слегка промазал. Он отважно целился в губы, но удар пришелся по касательной, и основную тяжесть поцелуя приняло ухо. Впрочем, я не расстроилась, это он смутился и убежал. Если быть честной до конца, то я ждала его возвращения и, как тургеневская дура, просидела с книгой до темноты в саду. Потом пришла мама и сказала, что если я хочу покончить с собой, то надо делать это быстро, а с помощью комаров агония затянется на несколько недель.

Мы похихикали немножко и отправились пить чай. Я еще в доме у окошка подождала, старательно изображая томную испанскую синьору, но Зиновий не вернулся. Вероятно, он, находясь в состоянии аффекта от вкуса моего уха, поделился с бабушкой, и та вылечила внука поварешкой, которой мешала варенье. Бабушка Зиновия вечно варит сладости; такое впечатление, словно она продолжает готовиться к третьей мировой. Это при том, что отец Зиновия способен легко скупить все запасы варенья в близлежащих поселках. А еще бабушка оказывает на внука прямо-таки гипнотическое воздействие, поэтому я не удивилась бы, узнав, что Зинка с ней совещается насчет Девчонок.

Нет, нет, я не такая уж законченная дура, чтобы из-за соседа по даче всю ночь служить кормушкой для комаров. Просто мне хотелось...

Ну, не знаю, хотелось, чтобы было хоть немножко похоже на то, как у других, хоть капельку! Я понимаю, что все это звучит, как бредни наивной идиотки, но очень скоро нам с мамой предстояло лететь в санаторий, а там не забалуешь... А потом — возвращаться в город, к любимым одноклассницам, глаза бы им повыкалывала. И все будут, как бы невзначай, показывать загар, и каждый день приходить в новых тряпках, и, томно облизывая сигареты, небрежно рассказывать о многочисленных летних романах...

И только я буду переминаться с ноги на ногу, как дура.

Иногда я представляла даже, как было бы здорово вернуться в школу беременной. Вот было бы клево — поглядеть на их изумленные рожи! Но, поскольку жаркий курортный роман с копией Бандераса мне не светит, то хотя бы несколько раз добротно поцеловаться с Зинкой, с дурачком...

Но с Зиновием мне поцеловаться так и не довелось.

Часам к трем я дочитала главу, а у Жоры внизу закончился его кошмарный бокс. Поэтому я про время нисколечки не сомневаюсь, в три часа ночи еще ничего не случилось. Озеро отражало луну, и плескались там, хохотали. А на соседней аллее играли в бильярд; до нас доносился стук шаров и музыка, но негромко. Кто-то рассказывал, что когда домов в поселке станет раза в два больше, можно будет придумать названия улиц.

А пока у нас только две аллеи, да и те мы обозвали сами — Сосновая и Березовая. Коттеджи выстроились в три ряда вдоль этих двух аллей и спускаются по горочке к озеру. Например, дом Зиновия — через два дома от нашего, но окна уже гораздо ниже. Березовая аллея полностью заселена, двенадцать домов, а по Сосновой, выше Зиновия, — торчат недостроенные коробки. И все это дело вокруг обнесено забором, а на пригорке, в самом начале Березовой, стоит веселая такая будочка со шлагбаумом и воротами. На ночь ворота запирают, а вдоль забора гуляют дядя Паша или дядя Валя со своей свирепой овчаркой.

В три часа ночи я как раз заметила одного из сторожей с собакой возле пирса, там фонарь горит. Вокруг поселка шумел черный лес, это всегда так загадочно и страшновато и в то же время — так здорово, когда забираешься под теплое одеяло и смотришь сквозь сетку на окне, как там летают звезды. Так уютно слышать, как гудит дымоход и трещат внизу дрова в камине, а если прислушаться, то можно разобрать, как бормочет вода и постукивают бортами лодочки у пирса...

Сейчас я готова отдать все что угодно, лишь бы снова услышать воду.

— Пришла мама, поцеловала меня и немножко посидела со мной. Этой ночью она была какая-то тихая и задумчивая, как будто чувствовала что-то... Я закуталась и даже почти простила Зиновию его побег. Мотыльки колотились о сетку, моргали звездочки, и где-то на кухне журчала в кране вода.

До катастрофы нам оставалось меньше семи часов.

А проснулась я от тишины и удушья.

Обычно под утро становится холодно, у нас все-таки не черноморский курорт, но сегодня оказалось, что я уже во сне избавилась от одеяла, скинула на пол подушку и все равно очухалась вся насквозь мокрая.

В кранах не журчало, на озере не гомонили птицы, лес вымер. Я кое-как отдышалась, вытерла пот, поглядела в окно и долго не могла понять, что же я вижу. Небо разделилось пополам. Слева наискосок размазалась привычная утренняя глазурь с подпылом воздушно-белых перьев, а правее — разливалась чернота. Это было так страшно и так неожиданно, что я отвела взгляд и протерла глаза.

Чернота не исчезла. Над верхушками притихших сосен заблудился кусок самой настоящей ночи. Первым делом мне пришла мысль о каком-то хитром типе затмения, хотя темно совсем не было, напротив, из-за крыши вовсю лупило солнце.

Участок звездного неба над лесом почти незаметно увеличивался; казалось, что разлитые чернила пожирают синеву. Там моргали звездочки, и... плыли воздушные шары.

Или мне только померещилось, и никаких шаров не было?

Шесть или семь розовых шариков, один за другим, показались над соснами, повисели немножко, и вдруг — стремительно умчались, словно их сдуло ветром. Это произошло так быстро, что я не успела даже понять, какого размера они были. То ли настоящие, вроде прогулочного дирижабля, то ли маленькие, детские, и летели совсем не над лесом, а над соседним участком...

Важно то, что они мне сразу очень не понравились. Всего лишь розовые шарики промелькнули и исчезли, но у меня отчего-то засосало под ложечкой.

Я выбралась из постели и уставилась на висящий у окна термометр. Он постоянно находился в тени и сейчас уверенно показывал плюс тридцать три. В тени, в комнате — плюс тридцать три! Мне стало нехорошо при одной мысли о том, что творится на солнцепеке. Голые пятки обжигал нагретый паркет. В доме повисла гробовая тишина. Если бы не звук собственного дыхания, я уверилась бы, что за ночь лишилась слуха.

Затихло вечное журчание воды в нашем нижнем туалете. Там вода льется не потому, что Жора такой бесхозяйственный, а просто так устроена система. Но я в тонкостях водопровода — полный профан! Мне больше не понравилось другое — в доме вообще исчезли все звуки. Я стала вспоминать и вспомнила, что мама вроде бы говорила об утренней рыбалке. Точно, я просто слушала вполуха, занятая любовными переживаниями! Мама сказала, чтобы я отсыпалась, а она, так уж и быть, сопроводит «толстого мерзавца» на рыбалку. Потому что, если его не сопроводить, то видный представитель делового мира непременно утопит в озере очки или потеряет весло, или забудет на берегу всю наживку.

Все это чушь, маме просто дико нравится рыбачить.

Я немножко успокоилась, но ненадолго. Только до той поры, пока не выглянула в окно. Из моей комнаты почти не видно, что делается в поселке, загораживают акация и забор Людоедовны. Это соседка между нами и Зиновием. То есть она никакая не Людоедовна, а Люда, но мы ее так зовем за милейший характер. По шкале стервозности моя мама по сравнению с Людоедовной — просто ангельский цветочек.

Я выглянула и чуть не заорала.

Мало того, что над лесом разрастался кусок звездного неба! На акации пожухли и облетели почти все листья, она стала похожа на обгоревшего мертвеца. Та же участь постигла малину, крыжовник и розан, кусты скукожились, ветви на них стали пепельного цвета, трупики сморщенных ягод усеяли погибшую траву. По моим щекам ручьями лил пот, но я даже не находила сил обмахнуть себя полотенцем.

Я вспомнила, как мы смотрели старый документальный фильм про водородную бомбу. Судя по всему, пока я спала, у нас в саду рванул небольшой заряд. Но плачевное состояние малинника тут же перестало меня интересовать, стоило взглянуть в сторону озера.

Озеро выглядело так, будто замерзло.

Теперь мы знаем, что это не совсем верно, Дед называет это торжеством нанотехнологий и оглушительным провалом божественного разума. На наших глазах органическая материя легко переходит в неорганическую и обратно... Все это замечательно, но непонятно, как среди этого торжества выжить.

Зато не взлетали больше противные розовые шары. Я нацепила шорты и майку, они немедленно насквозь промокли. Можно было переодеваться без конца, облегчения это не приносило. Мне необходимо было выйти на улицу, найти хоть кого-нибудь, чтобы посовещаться и выяснить, что же произошло. На площадке между этажами я остановилась и прислушалась. Где-то о стекло билась муха, тикали часы, и больше ничего. Внезапно я обнаружила, что пропал еще один, ставший уже привычным, утренний звук. Не рычала бетономешалка на стройке, и не слышались удары молотков.

И не стучали на даче Жана бильярдные шары. И не шелестело в столовой вечно включенное радио. Я потянулась к ближайшему выключателю, уже догадываясь, что сейчас произойдет. Электричество отсутствовало. Спустившись ниже, я не поленилась и обошла весь первый этаж, пытаясь запустить электроприборы. Питания не было ни в одной розетке, но холодильник в кухне еще не потек, значит, авария произошла недавно.

Авария?..

Я кинулась к телефону. Почему-то молчание коричневой трубки насторожило меня даже больше, чем отсутствие тока. По крайней мере, во все окна лупило солнце, и нехватки освещения пока не ощущалось. Я решила поискать чей-нибудь сотовый. Мой стоял на зарядке наверху. Пока поднималась наверх, поняла, что думаю только об озере. Если верить часам, Жора давно кинул якорь на середине водоема... Сотовый не ловил сеть. Батареи зарядились, но флажок антенны так и не наполнился ветерком радиоэфира. В гостиной и спальне родителей царил обычный бардак, валялись удочки и снасти. Итак, я не ошиблась, они свалили на рыбалку... На кухонном столе для меня оставили миску салата и сырники в герметичном контейнере. Мамин сотовый тоже молчал, а Жориного нигде не обнаружилось.

Я толкнула входную дверь и едва не задохнулась от кошмарного пекла. Сделать шаг из-под козырька крыльца казалось решительно невозможным, словно предстояло шагнуть в доменную печь. Под ногами хрустели мертвые дикие пчелы и бабочки. Насекомые тоже не выдержали смены климата...

Я поняла, что если не окачусь холодной водой и не прихвачу с собой бутылку газировки, то в ближайшую минуту огребу тепловой удар. Я вернулась к холодильнику и удачно вскрыла еще вполне прохладную «Росинку». Мне казалось, что я буду пить бесконечно и никогда не напьюсь. Выдула чуть ли не литр и все это время смотрела в окно. Мне показалось, что черная полоса над лесом стала шире и капельку потемнело.

Я убедила себя, что просто нервничаю, и направилась в ванную. Я даже пыталась что-то залихватское спеть по пути, но тут выяснилось, что мой голос стал заметно ниже и грубее. Я разевала рот, но вместо песни слышала гнусавое карканье. Как ни странно, я сразу догадалась, что с моими связками все в порядке. Непорядок наблюдался в атмосфере. Возможно, изменилась плотность воздушной среды, или проводимость, не могу сказать. Но петь явно больше не стоило. Несколько раз я крикнула, и крик словно донесся из соседней комнаты.

В ванной меня поджидал очередной шок. Из неплотно закрученного крана лилась струя воды. Я наклонила лицо, намеревалась подставить руки, и со всего маху отбила костяшки пальцев на левой руке. Ударила пальцы о воду, но сначала решила, что промахнулась, и попала по смесителю. Было так больно, что на глаза слезы навернулись. Я пососала ранки и только тут заметила, что струя воды не течет, а растет из крана и упирается в дно ванны. На дне растекался небольшой водоем, больше похожий на лужицу застывшего стекла.

Не веря своим глазам, я потрогала струю. Ощущение было такое, словно схватилась за теплую сосульку. Под пальцами каталась скользкая, но абсолютно сухая поверхность. Я ухватилась за «сосульку» обеими руками и попыталась сдвинуть ее с места. Затем я не поленилась, сбегала за молотком и нанесла несколько солидных ударов по застывшей воде сбоку. В результате я чуть не вывихнула себе вторую руку и чуть не разнесла, к едрене-фене, итальянский смеситель.

Я отшвырнула молоток и внимательно посмотрела на себя в зеркало, сожалея, что не знакома с тестом, позволяющим выяснить собственную психическую вменяемость. Я попробовала открыть кран над раковиной. Кран вертелся легко, но оттуда не вылилось ни капли. Настроившись на худшее, я сняла крышку с бачка унитаза. Бачок был доверху заполнен теплым льдом. Точно такой же лед виднелся и в сливном отверстии, но я туда рукой не полезла.

Зараза! В дополнение к прочим радостям мне показалось, что из кухни тянет жареным кофе. Это неопровержимо доказывало, что Эличку пора сдавать в больничку. Потому что никто у нас отродясь кофеварками не пользовался.

Я припомнила, что читала про психов. Некоторые больные живут в полной уверенности, что их разум в норме, их просто невозможно переубедить. Эта категория труднее всего поддается терапии. Похоже, мне повезло; я добровольно признала свои маленькие отклонения! Сомнений больше не осталось: я чокнулась. В противном случае пришлось бы признать, что коттедж в одночасье остался без электричества, всех видов связи, воды и канализации. Я стала думать, что лучше — безумная Эля или безумный мир? Вопрос меня настолько увлек, что я не сразу сообразила, чем заняты мои руки. Мои руки теребили пластмассовую бутылку с водой.

Внезапно это показалось мне очень важным. Вода в бутылке пребывала в самом обычном, жидком состоянии, она булькала и пузырилась. Я отправилась на кухню и попыталась открыть краны там. Нулевой эффект, зато в большом холодильнике — целых две упаковки «боржоми» и упаковка «колы». Я несколько раз переводила взгляд с бутылки на умывальник, затем озадачилась новой идеей и полезла в погреб. Света там не было, как и везде, но имелся фонарик.

В подвале тоже пахло кофе.

Когда я спускалась по узким ступенькам, донесся первый крик. Я замерла, согнувшись, но в ушах громыхали лишь удары сердца. Явно кто-то кричал, женщина или девочка, и в обычный день я не обратила бы на это внимания. Орать могут где угодно — на пляже, на теннисном корте, или даже обалдуи из детского лагеря, что на той стороне озера. По воде звуки доносятся великолепно, например, матерщина во время их футбольных матчей. Однако сегодняшнее утро язык не поворачивался назвать обычным, и женский крик продолжал звенеть во мне, как эхо оборвавшейся струны.

Я промаялась довольно долго на полусогнутых ногах, пока не затекла спина, и мое терпение было вознаграждено. Вскрикнули еще дважды, скорее всего молодая девчонка, и явно не со стороны озера. Девяносто процентов, кто-то просто баловался, но...

Но это был первый звук, донесшийся до меня из-за пределов дома.

В подвале все находилось в полной сохранности.

посветила фонариком с лесенки. Перекатывались ягодные компоты в банках, в других закрученных банках отплясывали в зарослях укропа огурчики и патиссоны. Все, что было запертым, — оставалось жидким. В подвале было немножко прохладнее, чем наверху. Я глотнула еще минералки, хотела облить голову, но вовремя представила, как вода застынет на мне. Выходя, вдруг вспомнила, зачем сюда полезла. На полке пылилась целая упаковка батареек для фонарика.

Уже забирала батарейки и тут случайно посмотрела вниз, между лесенкой и стеллажами. Ничего особенного я там разыскать не надеялась, просто показалось, что в луче фонарика мелькнуло что-то светлое. Я едва не выронила фонарик. Вообще-то я вовсе не трусиха, да и чисто у нас, никаких грызунов мама бы не потерпела. Но это была не крыса.

Пол в подвале... он изменился.

Я сюда редко спускаюсь, но четко помнила, что раньше пол покрывали потемневшие деревянные рейки, чтобы не холодно было наступать на цемент. Наш подвал — это извилистый лабиринт, протянувшийся под домом, он коридорчиками разделен на четыре большие части. На котельную, гараж, мастерскую и собственно кладовку для съедобных запасов, хотя это звучит смешно. Мы же не какие-нибудь ненормальные кулаки, вроде бабули Зиновия, чтобы превращать каждый сантиметр сада в делянку, а потом десять лет ковырять ложками задубевшее варенье. Но, приличия ради, мама живописно расставила по полкам десятка два банок с соленьями и сюда же зачем-то поместила импозантные жестянки из-под импортного печенья. Для красоты, иначе не скажешь, чтобы гости, если забредут в подвал, за нашу полную чашу порадовались.

В мастерскую из кладовой можно попасть через узкую железную дверцу, которая всегда закрыта. Впрочем, мастерская — это смех один, как и продовольственный склад. Жора там поставил станок, верстак и... никогда туда не заходит. Нечего ему ремонтировать, да и не умеет особенно. А в гараже постоянно прохлаждается мамин «фокус», потому что во дворе тесно, а в Поляны мы ездим на Жориной «карине». Гараж с мастерской тоже сообщается. Если постараться, то можно войти через ворота, которые у нас в яме, под домом, и выйти с другой стороны, через кухню, под которой я как раз сейчас и развлекалась.

Мама замужем за Георгием уже три года, и каждое лето, приезжая в поселок, я немножко грущу, что так рано выросла. Если бы мама познакомилась с Жорой лет на пять раньше, мне наверняка доставило бы колоссальное удовольствие бродить по закоулкам, чердаку и подвалу теперь уже нашего общего дома. Мы бы с Зиновием непременно устроили парочку тайных пещер и предавались там леденящим душу занятиям. Рассказывали бы друг другу истории о Черной руке или о Папочке, который женился много раз, и всякий раз у его новой жены загадочным образом пропадали детки... Нет, естественно, до замка Синей Бороды нашему особнячку далеко, но детская фантазия способна творить чудеса...

Похоже, сегодня моя фантазия зашкалила конкретно.

Я поводила фонариком из стороны в сторону и задумалась. Когда же Жора мог успеть натворить таких делов? Я не спец, но на подобную работу, как пить дать, у строителей ушел бы целый день. А я что-то не приметила отчима за работой более трудоемкой, чем открывание пивных банок. После четырех биржевых дней в городе он приезжает и оттягивается с инжиром в гамаке, а вечером чешет пузо в кресле. В первый его выходной день даже мама снижает накал стервозности и побаивается Жору трогать. А вчера как раз был первый выходной после биржевой сессии.

Но кто-то ведь залил подвальный пол свежим слоем цемента!

Реечный настил исчез. Светло-серая, слегка пупырчатая масса покрывала пол толстым слоем, доходя до середины второго снизу кирпича. Стенки в подвале кирпичные, и глубину легко просчитать. Нижняя ступенька лестницы утонула почти целиком. Я никак не могла понять, застыл цемент или нет. Перехватила фонарик в левую руку, правой взялась за перила и попыталась раскачать лестницу. Раньше лесенка слегка качалась, теперь застыла наглухо. Я могла сколько угодно рассуждать о лености своего отчима, но за сутки кто-то приготовил раствор и...

Я вернулась на кухню с ощущением легкого омерзения. Меня прямо-таки передергивало при мысли, что случилось бы, вляпайся я без фонарика в цемент! Я повторяла себе, что ничего страшного бы не случилось, помыла ноги, вот и все, но внутреннее чувство упорно твердило об обратном. Странно, что Жора не предупредил о своей внезапной подвальной активности.

Мне вдруг показалось...

Смешно, но мне показалось, что это был вовсе не цемент.

4

ПРИДЕТ БЕЛЕНЬКИЙ ВОЛЧОК —

И УКУСИТ ЗА БОЧОК...

Я уродов этих чуть не расплющил.

Корки, короче. Когда за одно утро такая шиза приключается, на дорогу уже не смотришь, шлагбаум | снес к ядреной матери. А задавил бы, таки кому теперь есть дело? Одним ментом меньше, одним больше...

Инвалидка строчит. Нехай строчит, от нас не убудет. Дед гундосит, шо так легче шукать закономерности. Нехай шукает, мне накласть. Мне не по фигу только одно: сколько там воды осталось в канистрах. Они думают, шо установили правила. Они так смекают, шо наладили порядок, козлы... Ни хрена они не понимают в порядке. Я побачу на их сраную демократию, когда вода подойдет к концу.

Глотки друг дружке выгрызут...

Это корки. Вода, как не фиг делать, имеется в соседнем коттедже. Кажись, он не затронут... Это совсем рядом, три шага до плетня, блин. Тока нема чудаков, кто на эти три шага отважится. Я бы пошел, хрен с ним, но Дед, паскуда, посулил, что не развяжет меня, пока не вернутся из разведки наши голубки. Инвалидка придет, опять будет строчить и клянчить правды для истории. Какая, на хрен, история, когда полный абзац наступил...

А начиналось утро — зашибись! Когда шиза эта полезла, успел в тачку прыгнуть, благо ключи в замке висели. Едва ворота, на хрен, не снес, тут уж не до ворот.

Потому шо я в курсах, як подобная шиза протекает. У деда по мамке, еще когда в Днепре обретались, похоже начиналось; правда, он бухал, скотина. Вначале голоса слышал, затем под кроватью ото всех ховался, а после — окончательно двинулся, мыло жрал, кастрюли прятал. Корки, короче. Вязать пришлось...

Лучше сразу сдохнуть или самому идти в диспансер сдаваться!

Я рано проснулся, я всегда рано вскакиваю, бздик такой, уже не переломишь. Еще не проснулся толком, чую — фигня какая-то вокруг. Лежу себе и думаю: ни хрена себе, эт кто ж без меня на кухне хозяйствует, кофе варит? Неужто кто-то из пацанов подорвался? И вспомнить не могу, кто со мной вчера приехал...

Но кроме кофе крутилось в воздухе еще что-то, Дрянь какая-то, сразу и не понять. Как будто под нос банку с морской капустой сунули. И взмок весь, насквозь то есть, блин...

Ща вот репу чешу — хорошо, шо Розку в городе оставил, еще ее мне тут не хватало. Сцепились бы, як пить дать, та ж коза вечно лезет, а потом, когда огребет — мне ж еще и прощения просить приходится. Вот только... Вот только кто б сказал, шо с ней в Питере ща деется...

А шо, я из полена, што ли? Не чужая ж, своя баба, хоть и дурная...

Проснулся, башка раскалывается, глаза потом заливает... И главное, не могу вспомнить, кого вчера из города захватил... Ну хоть убей, туман в башке! Постель всмятку, подушки на полу, сам поперек лежу, но вроде бы один. Хотя это не показатель... Прислушался — кажись, в душе кто-то плещется. И поет, кажись, бабским голоском. Не, у меня порядок четкий — ни одна курва на супружеское, блин, ложе посягать не смеет. Наша с Розкой официальная спальня для всех закрыта, эт святое.

В душе точно кто-то шуровал. В верхнем душе, блин. Песню я вспомнил, поет эта, Варум... Про художника, мол рисует дождь. Коряво баба пела, неправильно. Как будто припев забывала, и по новой... У меня от песни этой на всю жизнь теперь икота осталась. А сколько жизни осталось, никому не ведомо, блин...

Я козлов этих, як людей просил, на втором этаже ни к чему не прикасаться. Корки, короче... Башка гудит, даже не помню, что пили вчера. Зато доперло, кто там Розкины шампуни изводит, чья баба, то есть. Мити Маленького, или Башлакова, или Личмана. Тут я маленько остыл. Потому что вспомнил — Башлаков с бабой своей приехал, значит, телок в доме нема. Значит, культурно вчера посидели, и Митя Маленький ничего не натворил, козел старый...

Личман — один, в обнимку с компьютером, эт как два пальца. Ему, блин, гамак и ящик пива, и бухгалтерию родную, больше никого и не надо. Вот только с кем приехал Митя? Мне, в принципе, глубоко растереть было, с кем старый мудак спит, но какого черта он своих баб пустил разгуливать по дому? Ведь не сам же Митя пошел мыться, он вообще не моется, мудила...

А водорослями и кофе воняет так, что блевануть хочется!

Ну, отжался кое-как... Простыни мокрые, на мне шорты и майка — тоже мокрые, даже деньги в кармане слиплись. От кровати кое-как оторвался, из окна глядь — е-мое! Кажись утро, а опять темнеет. Потом вниз глядь — пес сбежал! Охренеть, цепь вместе с кольцом от будки оторвал и смотался! Кто Филимона не видел, можа скажет, дескать — украли собаку. Ага, блин! Ты к ему подойди сперва, как бы он сам тебя не украл!

Ну, корки, короче...

Сбежал Филимон, молча сбежал. Кто-нибудь слышал, чтобы трехлетний обученный азиат от любимого хозяина сбег? Я башкой покрутил в оконце, мало ли. Филимона сразу не приметил, зато приметил кой-чо другое. С соседским коттеджем пурга какая-то началась. В двух словах и не опишешь... Эти козлы, что поселок проектировали, они ж все через жопу сделали, как всегда, по-русски, блин. Они, блин, вместо того, штоб гнать дома в четыре улицы, растянули вверх, в гору и обозвали Сосновой и Березовой аллеями.

По аллее ползла вата.

Серая такая, мохнатая, она соседский дом и забор облепила и ползла по нашему саду. Тихо так чавкала, почти незаметно, блин. Потрескивала, шуршала як плита электрическая, когда остывает. И кофе несло именно оттуда, снаружи, а не из кухни. От ваты несло. У меня, блин, как дерьмо это заметил, клянусь — ос татки волос дыбом встали. Как будто прорвало где плотину над рекой с цементом, блин! Короче, машину Башлакова сожрало уже вполовину, а к Митиной только подбиралось. Джип, блин, ты прикинь, две тонны весом, дергался, колесами задними по гравию егозил, а передних уже не было. Эта вата серая, она... короче, она уже в салон набилась, полный салон, короче...

И тут мне хреново стало. Потому шо я побачил пятки Башлакова, они из приоткрытой дверцы джипа! торчали. Только пятки, а выше уже была сплошная вата. Башлаков в машине ночевал. Тут я вспомнил, як он ночью с бабой своей полаялся и заявил, харя пьяная, шо пойдет спать в «ниссан». Башлаков, он же как нажрется, такой мудак становится, что кабздец котенку! А я тоже был к тому моменту в зюзю, и мне по фигу стало, где кто спит. Я его туда, в «ниссан», проводил. Обнявшись шли, всего два раза упали. Еще Филимон на нас зарычал, он алкоголь не переносит, добрый пес... Был добрый пес.

Корки, короче. Застрял я в окне, ни туда, ни сюда, як мудак стою и трясусь. Натурально трясусь, блин, и даже не от страха, а с горя, шо так бесславно закончу дни в психушке. Короче, эта херня, она наползала по диагонали. У соседей там банька во дворе, и такая, типа, пристроечка для гостей. Ну, блин, из бревен, с резными прибамбасами, в русском стиле, типа, строили. Строили, да... Короче, и дом кирпичный, и все эти бревенчатые сараюхи, они... как будто расплывались Ну чисто свечки... А вместо них вверх тянулись минареты из серой ваты.

Я проморгался, даже глаза потер. О, думаю, глюки какие, запомнить надо, чтобы врачу все в деталях, блин, передать. Серые острые купола, один за другим, все больше и больше, теснятся, и небо колют. И дальше, где следующий дом раньше стоял, и еще дальше... Мне просто не видать отсюда было, из окна уже навернуться боялся. Вата в небо лезла и застывала куполами, но не такими, как у православных церквух, а острыми, словно скрученными. Я сразу про мечеть вспомнил, а после и остальные подтвердили, шо, мол, похоже. Сплошной частокол из застывших цементных куполов, вместо леса обычного. Там, где соседский дом раньше стоял, они метров по десять вымахали. Только это... Я сперва-то не понял. Как говорится, глаз видит, а не верит, блин. Короче, под ватой этой дома-то уже и не было. Потому как минареты эти до самой земли разделились промеж собой, прям как россыпи опят, на тонких ножках...

Пожалуй, метра по два в обхвате колонны получились, а между ними другие стволы виднелись, и еще, дебри, короче. И в дебрях этих, мне почудилось, шевелилось что-то белое. Вроде белого медведя...

Еле взгляд оторвал. В другую сторону глянул — там все зашибись. Березки, блин, тачки дремлют вдоль заборов, одуванчики колосятся, мамаша с сынком мелким на озеро бредут...

Тут внизу — шшварк! «Ниссан» Башлакова только задними габаритами сверкнул — и нет его. Засосало, вместе с Башлаковым, блин. Я раскис сразу, ну... типа вспомнил всяких там врачей слова, что шиза — она передается. А мне еще в изоляторе в свое время несколько раз по кумполу закатали, отлеживался в медчасти...

Тут я точно с ручника снялся.

Мозги-то от водяры не просохли еще, а протрезвел в момент. До меня вдруг дошло, что вата уже Митькиной «вольвой» закусывает и плавненько так по восточной стене дома взбирается. Метров пять до нее осталось, когда эта сволочь приподниматься начала, Натурально приподнимается, прям как морская волна. Цунами, блин, из пушистого цемента! Я секу — если еще минуту тут у окна проторчу, так накроет, на фиг, с головой.

— Митька! — ору. — Поднимайся, старый! Эй, кто еще здесь?!

Рванул в коридор, чуть не грохнулся, и первым делом — бегом к душевой. А там шипит, булькает, до сих пор кто-то развлекается. Глюки глюками, думаю, а если я сейчас живого человека не встречу, то двинусь окончательно, блин...

И заколотил в дверь ванной.

— Кто там? — засвистел я. — Эй, на минутку!..

А изнутри шумит, шипит, и песню про художника поют. Тут вроде петь перестали, но никто не отзывается. Ни хрена мне это не понравилось. Если тебя взяли, блин, в гости, в приличный дом, кормят, поят, так хоть отзовись!

Тут откуда-то снизу долетел стук. Несколько раз стукнули, как будто в дверь.

Я запарился ждать возле этой долбаной двери. Надо было забить на глухую телку, которая там прохлаждалась, и рвать когти вниз, поднимать Митю Маленького. В окно спальни, сквозь распахнутую дверь, я видел наползающую на сад серую рыхлую тень. Эта сволочь подмяла и схрумкала фонтан, с которым мы неделю мучились. Фонтан, блин, точная уменьшенная копия, как в Петергофе, хрен где такой найдешь! Роза с мудаками строителями три дня билась, пока собрали и установили, как надо...

На первом этаже снова застучали. Я прикинул, может, это Личман успел из гамака в саду выбраться и в дверь колотит? Такая вот фигня в башку лезла, прикинь...

Пропажа фонтана меня подстегнула. Отбежал назад, в коридор, и с разбегу вышиб дверь плечом. Замочек там плевый, я по инерции чуть в душевую кабину не залетел. Хорошо, что затормозил вовремя.

Это шумела не вода. И пела не Митькина баба.

«... меня ты скоро позабудешь, художник, что рисует дождь...»

Вата заняла уже добрую половину потолка в ванной комнате, но распределилась там довольно стремно. Наверное, она, как шуровала по улице единым фронтом, так и в помещениях не позволяла своим... как сказать... фрагментам, штоли, выдаваться вперед. Короче, ванная у нас большая, и эта сволочь заняла потолок ровно по диагонали, от окна до кабинки с джакузи. Поначалу я решил, что пролезла сквозь окошко, выдавила стекло. Она шипела и трещала, як приемник старый, и до ужаса смердела кофем, блин...

Эта цементная сволочь вовсе не была цементом. Тогда я ведь считал, что рехнулся, и сказал себе, что следует не дрейфить, а даже поближе изучить... ну, чтобы врачам жизнь облегчить. Идиот, ну круглый идиот! Хорошо еще, блин, лизнуть не пытался...

Глядел наверх и ни хрена не понимал. Снова не верил глазам. Дрянь вонючая на меня не нападала, плавненько так по потолку растеклась, только потолка Уже не было. Без шума, сладко похрустывая, сволочь эта сожрала крышу с черепицей и чердачные балки, и стальное, блин, перекрытие. Вата стелилась не цельным одеялом, в ней дырки здоровые появлялись, и прямо в дыру я увидел небо. Потом дыра затянулась, а ноги сами понесли меня назад. Но тут я засек, что кабинку душа еще не затронуло. Вата пузырилась, поддалась к двери, вниз не падала, однако должна была вот-вот дотянуться до края джакузи, до самой клеенки. Клеенка у нас в цветочек, желтенькая, у моей дуры Розы — все, блин, желтенькое. Насквозь не видать, но пар оттуда валил, лилась вода, вроде как шевелился! силуэт, и гнусавил бабским голоском кто-то...

«... художник, что рисует дождь, художник, чтоI рисует дождь...»

Я назад отступил. В коридоре все пока было — нормалек, в южное окно солнце лупило, на балконе! занавесочки развевались, желтенькие, блин. И с потолком пока все было в порядке.

Это Дед меня за придурка держит, но мне как-то накласть, кто шо обо мне думает, ясно? Я не такое говно, как некоторые в нашей, блин, компании. Я так подумал, что баба Митькина, или кто там моей Розке джакузи своей жопой портит, она же не виновата. Она там, дура, сидит и поет. Может, еще не просохла после бухалова вчерашнего или ширнулась чем-то. Хотя Личман и Митька Маленький с такими курвами рядом в поле не сядут, с наркошками, то бишь, но мало ли...

Ну и даже не подумал, думать там некогда, блин, особо было, а ломанулся вперед. Герой, блин, Олег Кошевой, ядрить твою!

Рванул занавеску, даже не сразу сумел ухватить,! так руки тряслись. Дернул, а она в кулаке осталась. Джакузи за клеенкой больше не отсвечивала, блин, и стенки задней тоже не было. Вместо кафеля и мраморной ванны с золочеными кранами зияла рваная дыра, два метра в диаметре, целиком забитая ватой. А из дыры торчали голые женские ноги. В смысле, не только ноги, а все остальное тоже, ниже пояса.

И неторопливо так ноги туда, в кашу серую, утягивались. Рывками, будто кто... кусал с той стороны. Как будто саранча, когда мелкую насекомую какую изловит, вот так кусками проглатывает. Ноги мокрые еще были, в пене даже, в мыле. Красивые ноги и жопа красивая, с татуировкой, и это... лобок бритый, и ногти крашеные. Я ногти хорошо так запомнил, до сих пор их вижу, не могу избавиться... Неприятно, конешна, а шо делать? Инвалидка хотела правды, вот нехай и пишет, она все записывает.

Не помню, как я оттудова выкатился, и уже на лестнице очутился. Опять же, спасло чудо, блин. Затормозил, короче, поглядел вниз с балюстрады. Митька-то, думаю, в доме, внизу спит, надо спасать пердуна старого!

«Митька, ты где?!» — кричу, а связки не слушаются...

А у меня так путево сделано... было сделано, вроде как рыцарский зал внизу, на первом, а вокруг — балкончик. Мы с Розой доспехи всякие развесили, шкуры набросали, ну прям как в замке лорда, блин. Тут я поглядел вниз и понял, что Митька Маленький уже никогда не отзовется.

— Потому что его жрал белый медведь.

Митя Маленький лежал там же, где я его определил на ночлег, — на угловом кожаном диване. Эта кожаная мебелюха обошлась мне в восемь штук гринов. Хрен найдешь такую, единичный экземпляр! И Розка, дура, тряслась над ней, как припадочная — не дай бог, кто закурит и прожжет!

Я глядел вниз, в полумрак, и... Вот пишут, мол, желудок подкатил к горлу. Желудок у меня чуть, блин, через рот наружу не вывернулся. Я глядел и хихикал, хотя ничего смешного не было. Ну, просто ржал и не мог остановиться, аж до икоты. Короче, по всему дивану разметало Митины, блин, синие кишки. Одна его голая нога до сих пор торчала из пледа, а другая, от кушенная выше колена, валялась на полу, за диваном. Седая Митькина башка свешивалась с дивана до самого пола и билась макушкой о паркет. Этот звук я и принял вначале за стук в дверь.

Медведь обернулся, задрал морду и начал приподыматься на задних лапах.

А сзади, из ванной, запели про художника, что рисует дождь. Корки, короче.

Со спины эта срань напоминала медведя. Жирная грязно-белая, пушистая такая, с толстой задницей и толстыми задними ногами, как у носорога. Ну, почти как белый мишка, сбежавший из зоосада. Он, видать, услыхал, чи шо, но оторвался от Митькиного живота и повернул морду в мою сторону. Тут я воткнулся, что эта сволочь была таким же медведем, як я — солистом Большого театра. Эт я сейчас шутю, а тогда забыл, як дышать. Назад шагнул, так и сел на ступеньку.

У него не было глаз, не было губ, и не было на морде кожи. Широкое костяное рыло, вроде свиного черепа, торчало прямо из мехового загривка и все время подергивалось из стороны в сторону. А заместо глаз из боков черепушки змеились усы. Они по комнате летали, четыре длинных уса. Такие гнутые, как у таракана, с карандаш толщиной, словно из палочек черных составленные. Они ни секунды не оставались без движения, все время шукали в воздухе вокруг себя, скользили по столу, по стеклянным полкам, по стойке с телевизором. Потом эта сволочь что-то сделала, я не сразу разобрал, шо такое, но башка целиком исчезла. Оказалось, белый умел ее втягивать, как черепаха. Он ее прятал в меховое туловище, как только усы засекали опасность. Наверное, это я на лестнице попытался встать и «напугал» эту гниду.

Заместо рта у белого свисало такое длинное, как хобот у муравьеда, с него капало на ковер... Только я, блин, крепко сомневаюсь, что хоботом мягким можно так человека на части порвать! Да хрен его знает, как верно описать? Он же башку спрятал и на задних лапах поднялся, ну точно, как саранча. Я на верхней ступеньке лестницы сидел, а гнида эта почти со мной вровень ростом разогнулась. Оказалось, что под жирным брюхом две пары толстых ног, а поверху, у самой дыры куда башка запряталась, торчали еще по три тонкие лапы с каждой стороны. Этими он перебирал очень шустро, и я сразу просек, шо не дай боже под такую лапку попасть. Все шесть складывались, як у той же самой саранчи, метра по полтора в длину, и заканчивались погаными такими черными когтями.

А хорошо, шо я с вечера по большому сходил, а то бы точно обделался...

Это мы после узнали, шо белые все верхние лапки тоже втягивать умеют, вместе с головой, и шо, когда он один, то отбиться вполне можно. А тогда я сидел на ступеньке, потом обливаясь, и глядел на шесть черных когтей, як они веером передо мной развернулись, и думал, шо бобику точно кабздец настал... Потом я краем глаза засек еще одного «медведя», он копошился в кухне. Там Роза жалюзи повесила, так из-за жалюзей сперва ус показался, а после уса выплыла харя костяная. Выплыла и в проеме застряла, застеснялась, чи шо... В передних лапках когтистых второй белый держал что-то длинное и красное, на пол с него капало. Я, короче, не сразу разобрал, шо там было, пока очки не приметил.

Второй белый закусывал Личманом. Даже очки не снял с моего бухгалтера. Главное, шо интересно, эти толстожопые были с носорога, и как они в дом попали — ни фига не понятно. Но я б еще долго раздумывал, бежать или спуститься к ним обняться, если б он меня усиком шершавым не коснулся. Это як током ударило.

Вскочил, видать, слишком резко. Второй медведь со страху башку тоже втянул, и говорит... Ага, держит половину Личмана вверх ногами, и говорит бабским голоском, делово так, словно из телика:

«... Эксперты уверены, что в среду снижение котировок замедлится. Вместе с тем представитель Центробанка выразил обеспокоенность...»

Чем он там обеспокоился, представитель банка, я не дослушал. И как только сил хватило, назад по лестнице, по коридору, до балкона, а там спрыгнул в клумбу, и ничего не сломал. Хорошо что в «мерсе» ключи в замке висели! Ворота сбил, да хрен-то с ними. Уже на аллейку вывернул, оглянулся, а ладони мокрые такие, шо по рулю скользят, и вою, оказывается, не переставая. Ну, не смеюсь уже, а вою, через нос, блин.

«... Меня не скоро позабудешь, художник, что рисует дождь...»