Здравствуй, бабушка
Про бабушек Матвей начал думать в сентябре, после того как у Кирилла Лапшина был день рождения.
Кирилл принес в класс два противня пирожков, накрытых полотенцем, и сказал, что бабушка встала в пять утра. Пирожки были с яблоком и с картошкой, и в них попадались черные пятнышки от печи. Матвей съел два и весь остаток дня почему-то возвращался мыслями к этой бабушке, которая встала в пять.
У Ленки Тарасовой бабушка водила ее на танцы и сидела на скамейке в коридоре с вязанием. У Артема бабушка жила с ними и ругалась, что он сидит в телефоне. Про бабушек все говорили одинаково небрежно, как про батарею или про подъезд.
У Матвея была тетя Валя, мамина сестра. Она жила в Кургане, приезжала раз в год, всегда в августе, всегда с одной и той же сумкой на колесиках, привозила банку меда и носки. Мама с ней шепталась на кухне до ночи, а когда Матвей заходил попить, они замолкали и начинали говорить про цены.
Бабушка по маминой линии в доме не существовала. Не то чтобы про нее запрещали спрашивать. Просто на любой вопрос мама отвечала так, что вопрос сам собой заканчивался.
Отца тоже не было. Он разбился на мотоцикле, когда Матвею было четыре, на повороте у переезда, и Матвей помнил его одним куском: большая рука с ободранными костяшками и запах бензина от куртки. Мама после этого не выходила замуж и вообще, кажется, не собиралась. Она работала швеей в ателье при доме быта, приходила в седьмом часу, приносила с собой запах отпаренной ткани и садилась ужинать, не переодеваясь.
В октябре Матвею задали доклад про перелетных птиц, и понадобился степлер. Степлера в ящике стола не было. Мама сказала, что где-то в коробке.
Коробок было две, обе из-под обуви, обе стояли на антресоли. В первой лежали зарядки от старых телефонов, моток лески, ключи неизвестно от чего и пачка чеков. Во второй, под слоем каких-то бумаг, Матвей нашел степлер, а под степлером связку конвертов, перетянутую бельевой резинкой.
Конвертов было девять. Все надписаны маминой рукой, крупно и старательно, будто она боялась, что почерк не разберут. На каждом одно и то же имя: Заречная Людмила Викторовна. И адрес: улица Первомайская, дом четырнадцать, квартира сорок один.
Все конверты были заклеены. На четырех стоял синий штамп: адресат выбыл. На остальных штампа не было вовсе, только помятые углы.
Матвей сидел на полу в коридоре, держал их в руках и соображал. Заречная. Мамина фамилия до замужества была Заречная, он знал это из документов, которые мама носила в поликлинику.
Он вскрыл верхний конверт. Не сразу, минуты три сидел, потом все-таки поддел край.
Внутри был лист в клетку, вырванный из тетради.
Мама, здравствуй. Пишу тебе, потому что позвонить не могу, номер, который у меня был, не отвечает. У меня родился сын. Три килограмма двести, пятьдесят один сантиметр. Назвали Матвеем, в честь Роминого деда. Он похож на Рому, только нос мой. Я не прошу, чтобы ты приезжала. Я просто хотела, чтобы ты знала.
Дальше шло что-то про молочную кухню, а потом зачеркнутая строчка, зачеркнутая так плотно, что читалось только последнее слово: приезжай.
Матвей сложил письмо обратно, аккуратно, по тем же сгибам, и сунул связку под свитер.
Вечером за ужином он спросил.
– Мам, а бабушка Люда где живет?
Мама поставила чашку. Не разлила, не вскочила, просто поставила и очень долго ее не отпускала.
– Ешь, – сказала она. – Остынет.
– Она умерла?
– Нет.
– А почему тогда?
– Матвей.
Он знал этот тон. Это был не крик и не запрет, а как будто дверь закрыли с той стороны и подперли табуреткой.
– Ладно, – сказал он.
Ночью он лежал и думал, что взрослые устроены неправильно. У них все висит нерешенное годами и никто первый не подходит. У них в классе тоже так бывало, но там хватало одной перемены.
В воскресенье мама ушла подрабатывать, у нее был заказ на шторы для кафе, три окна и арка. Матвей взял планшет и стал искать.
Заречных Людмил Викторовн нашлось четыре: в Волгограде, в Твери, в Никольском и еще одна где-то в Крыму. Никольское было ближе всех, электричка два с небольшим часа, Матвей знал это, потому что туда ездил их класс на экскурсию в музей паровозов.
Номера он выписал в тетрадь по математике, на последнюю страницу. Звонить из квартиры побоялся и вышел на лестницу, сел на подоконник между третьим и четвертым этажом, где всегда пахло кошками и куревом и где стояла консервная банка с окурками.
Первый номер не отвечал. По второму женский голос сказал, что никаких внуков у нее нет и чтобы он больше не звонил.
Третий взяли на шестом гудке.
– Алло, – сказала женщина.
Матвей набрал воздуха и произнес то, что заготовил и повторял про себя два дня.
– Здравствуйте. Это Матвей. Я ваш внук.
На том конце стало тихо. Так тихо, что он даже глянул на экран, не сбросилось ли.
Людмила Викторовна в этот момент стояла у плиты и снимала пенку с яблочного повидла. Половник она так и не выпустила, и с него на клеенку упало три капли, и потом она эти капли не вытирала два дня, обходила их тряпкой.
– Мальчик, – сказала она наконец. – Ты откуда номер взял?
– В интернете. Вы третья по счету.
– А как ты понял, что я это я?
– Вы Заречная Людмила Викторовна. У меня мама Заречная. Была. Настя.
Она села на табурет. Кухня у нее была маленькая, в половине дома, доставшегося от матери, с окном на огород, и в окне торчали черные будылья от подсолнухов, которые она не выдрала с прошлого года.
– И что ты хотел? – спросила она.
– Ничего, – сказал Матвей. – Просто у всех есть бабушка, а у меня нет. А теперь получается есть. Просто вы далеко.
Он рассказал ей все подряд, без порядка: про коробку с обувью, про степлер, про девять конвертов, про штамп адресат выбыл, про то, что мама про нее не говорит вообще никогда, даже когда в школе просят нарисовать семейное дерево, и он тогда нарисовал только маму, себя и тетю Валю, и учительница спросила, а бабушки, дедушки, и он сказал, что не знает.
– Она писала, – сказала Людмила Викторовна. – Она мне писала.
– Девять раз, – уточнил Матвей. – Может, больше, я только девять нашел.
– Я с той квартиры съехала. Мы развелись, и я сюда уехала, в мамин дом. Одиннадцать лет уже.
– А почему вы ей не позвонили?
Тут она долго молчала.
– Так вышло, – сказала она.
Это было неправдой, и она сама знала, что неправда. Вышло не так. Вышло тем августом, когда Настя, окончив десятый класс, стояла посреди этой самой кухни, только тогда кухня была другая, на Первомайской, и говорила, что беременна и что они с Ромкой распишутся.
Ромка был из Кузнецовки, работал на пилораме, после армии, восемь классов и училище. Хороший парень, спокойный, руки золотые. И вот это самое, про руки, Людмила Викторовна тогда и произнесла тем голосом, каким объявляют приговор.
– Руки у него золотые, а голова где? Ты себе жизнь под откос пускаешь, поняла? В восемнадцать лет, с пеленками, в поселок, к его матери. Такого зятя мне не надо. Не надо мне такого зятя, слышишь.
И потом, уже в спину, когда дочь стояла в прихожей и не могла попасть ногой в сапог:
– Уйдешь сейчас, можешь не возвращаться. Вот вообще не возвращайся.
Настя ушла. Не вернулась ни через год, ни через пять. Про смерть Ромки Людмила Викторовна узнала от Тоси Гуляевой, случайно, в очереди на почте, и Тося рассказывала это так, будто говорит о постороннем.
– Так вышло, – повторила она в трубку. – Ты сколько в каком классе?
– В пятом.
– Учишься как?
– Нормально. По русскому четыре.
Так они и начали. Матвей звонил по вторникам и пятницам, с лестницы, между третьим и четвертым, и она к этому времени садилась к телефону заранее. Он рассказывал про футбол, про то, что их поставили в подгруппу с шестым классом и это нечестно, про то, что мама шьет лучшие в городе шторы и одна женщина приезжала аж из Никольского.
– Из Никольского? – переспросила Людмила Викторовна.
– Ага. Ткань привезла свою.
В конце октября он сказал, что двадцать пятого у них осенний концерт и он читает Тютчева, восемь строчек, и что учительница сказала, пусть придут родители.
– Приезжайте, – сказал Матвей. – Это в актовом зале, на втором этаже. В шесть.
– Мать твоя знает?
– Нет.
– Вот в том-то и дело, – сказала Людмила Викторовна.
– Так вы приедете?
Она посмотрела на календарь, висевший на гвозде у двери, с котятами, за позапрошлый год.
– Приеду, – сказала она.
Электричка на Никольское шла в обе стороны четыре раза в день, и она выбрала ту, что приходила в четыре, чтобы наверняка. Утром постирала блузку, выгладила, потом достала из шкафа кофту, которую надевала на похороны сестры, и передумала, потому что черное. Надела серую. В сумку положила банку повидла и пакет с сушеными яблоками, и по дороге на станцию поругала себя, что не купила ничего нормального, конфет каких-нибудь.
В школе пахло краской, побелкой и мокрыми куртками. Она поднялась на второй этаж вместе с потоком родителей, никто ее ни о чем не спросил, только гардеробщица посмотрела внимательно. Актовый зал был длинный, с рядами откидных стульев, часть которых не откидывалась. На сцене висели вырезанные из бумаги листья на нитках и надпись из букв разного размера.
Она села в последнем ряду, у стены, и шапку снимать не стала. Так и сидела в шапке, надвинутой на брови, как человек, который зашел погреться.
Микрофон фонил. Ведущая, девочка в белой блузке, объявляла номера по бумажке и один раз перепутала фамилию. Пели про журавлей. Танцевали что-то с зонтиками. Матвея объявили девятым.
Он вышел в белой рубашке, заправленной криво, встал слишком близко к микрофону и начал.
Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора.
Голос у него дрогнул на второй строчке, но он выправился и дочитал ровно, а на последних словах поднял голову и посмотрел не на первый ряд, где сидела мать, а в конец зала.
Настя проследила за его взглядом.
Она сидела на четвертом стуле третьего ряда, держала на коленях куртку и телефон, и когда она увидела в последнем ряду женщину в серой кофте и в шапке, у нее в первую секунду не появилось никакой мысли вообще. Просто перестало быть слышно микрофон.
Потом она подумала: обозналась. Потом посмотрела еще раз.
Захлопали. Матвей спрыгнул со сцены не по ступенькам, а сбоку, как ему сто раз запрещали, протиснулся между рядами, прошел мимо матери, не остановившись, и побежал в конец зала, и Людмила Викторовна успела только встать, и он врезался в нее и обхватил руками так, что она отступила на полшага и уперлась спиной в стену.
Настя не смогла подняться. Она сидела и держалась за спинку переднего стула, и женщина рядом спросила, не плохо ли ей.
В коридоре после концерта было не протолкнуться. Мамы с букетами, младшие классы с рюкзаками, кто-то фотографировал у окна на фоне бумажных листьев. Настя вышла последней и нашла их у гардероба.
Мать держала Матвея за плечо и что-то ему говорила, наклонившись.
– Ты как здесь? – сказала Настя.
Голос вышел не свой, тихий и сиплый.
Людмила Викторовна выпрямилась.
– Меня внук пригласил, – сказала она.
И это прозвучало так просто, так по-детски, без всякой защиты, что вся заготовленная за двенадцать лет речь, которую Настя мысленно произносила тысячу раз, у плиты, у машинки, в автобусе, вдруг оказалась не нужна. Не то чтобы простилась. Просто стало видно, что рядом с фактом, стоящим тут в коридоре в шапке, эта речь маленькая.
– Он тебя нашел, – сказала Настя.
– В интернете. Я третья по списку была.
Матвей стоял между ними и смотрел то на одну, то на другую, готовый ко всему.
– Я тебе тогда наговорила, – сказала Людмила Викторовна. Она смотрела не на дочь, а на кафельный пол, где были следы от мокрой обуви. – Я не имела права так. Ни про него, ни про тебя. Роман, наверное, был хороший человек, раз ты его так.
– Он был хороший, – сказала Настя. – Он в шесть утра вставал, чтобы Матвейке кашу сварить, пока я сплю. Жалко, что ты его так и не увидела.
– Жалко, – сказала Людмила Викторовна.
Мимо прошла классная руководительница, поздоровалась, посмотрела на них с интересом и не остановилась.
– Электричка во сколько? – спросила Настя.
– В двадцать сорок.
– Тогда пойдем чай пить. Тут пятнадцать минут.
Дома Настя поставила чайник, вынула из шкафа парадные чашки с васильками, которые доставала два раза в год, и нарезала батон. Из еды в холодильнике были котлеты и салат, и она это все выставила, извиняясь глазами. Людмила Викторовна достала из сумки банку повидла и пакет сушеных яблок и поставила на край стола, и оба этих предмета простояли так весь вечер, потому что никто не решился их убрать.
Матвей сидел между ними на угловом стуле, счастливый до неприличия, и говорил, не давая никому вставить слова. Про то, что он вратарь, но его ставят в защиту. Про то, что у них в классе есть Лапшин, у которого бабушка печет. Про то, что мама шила шторы на арочное окно и это очень сложно, там надо считать по косой.
– Косая это тяжело, – сказала Людмила Викторовна. – Я в молодости сама шила. На старом Подольске.
– А я на Джуки, – сказала Настя. – Дома у меня Чайка стоит еще, бабушкина.
– Так это моей матери Чайка.
– Ага.
Они помолчали, обе глядя в чашки.
– Швом вниз надо, если ткань сыпучая, – сказала Людмила Викторовна. – Тебя кто учил?
– Никто. Сама.
– Ну вот.
В восемь Настя сказала, что пора, и они пошли на вокзал втроем, пешком, потому что автобус только что ушел. Было холодно, под ногами хрустело, у ларька на площади горела гирлянда, оставшаяся с прошлой зимы.
На платформе Людмила Викторовна долго не отпускала руку внука. Держала своей сухой ладонью и разглядывала, будто проверяла, все ли пальцы на месте.
– Ногти обкусанные, – сказала она.
– Я знаю, – сказал Матвей.
Объявили электричку. Она подошла, светясь окнами, и остановилась, и двери открылись со стуком.
– Приезжайте на майские, – сказала Людмила Викторовна, уже держась за поручень. – С Матвеем. Огород вскопаю. Тебе на воздухе полезно, а то за машинкой целыми днями сидишь, спину сорвешь.
Настя открыла рот, чтобы сказать, что посмотрим, что там работа, что билеты.
– Приедем, – сказала она.
И кивнула. Кивок вышел легкий, будто она не двенадцать лет что-то несла, а просто держала чемодан, который наконец можно поставить на асфальт и постоять рядом.
Она сунула руку за пазуху и вытащила связку конвертов, перетянутую бельевой резинкой. Матвей вернул ей их на прошлой неделе, и с тех пор они лежали у нее в сумке, а сегодня она зачем-то переложила их во внутренний карман.
– Вот, – сказала она и протянула в тамбур. – Тут все, что я тебе тогда не сказала. Прочитаешь по дороге.
Двери зашипели. Людмила Викторовна взяла пачку обеими руками.
Электричка тронулась. Матвей шел за ней по платформе, потом побежал, потом остановился и махал, пока последний вагон не вышел за поворот.
В вагоне было почти пусто. Людмила Викторовна села у окна, поставила сумку на колени, достала из футляра очки и надела. Резинка на пачке лопнула сразу, как только она за нее взялась.
Она сняла верхний конверт, тот самый, уже надорванный сбоку детской рукой, и стала читать, и всю дорогу до Никольского губы у нее шевелились, как у человека, который считает про себя.