Глава 2. Девятнадцать дней
Аппаратная видеонаблюдения помещалась в глухой комнате без окон на минус первом, и пахло там нагретой пылью и чужими бутербродами.
Даниил пришел туда в половине первого дня, поспав три часа и вернувшись в здание под предлогом забытого пропуска. Пропуск лежал у него в заднем кармане.
Дежурного не было. Дежурный по вторникам уходил обедать в двенадцать сорок и возвращался в час пятнадцать, и это знал весь технический этаж, потому что дежурный по вторникам ездил на рынок за творогом для тещи.
Даниил сел за консоль, ввел свой логин и открыл архив.
Камера технического этажа, узел Д-семь, восемнадцатое февраля, промежуток с двух до трех ночи. Файл нашелся. Внизу окна серым стояла строка: срок хранения истекает через восемнадцать часов.
Он нажал воспроизведение.
Коридор насосной, узкий, освещенный одной лампой в проволочной корзине. По коридору шел человек в форменной куртке, с фонарем и с термосом под мышкой. Он остановился у щита электропитания, поставил термос на кожух, открыл крышку.
В левом верхнем углу кадра, у самого потолка, над трубой в белой изоляции, набухала тонкая струйка пара.
Даниил остановил запись и приблизил. Струйка была почти незаметной: если не искать специально, глаз ее не поймает. Он перемотал вперед. Двадцать две минуты старик сидел на ящике, пил чай и, судя по движению губ, разговаривал сам с собой.
На двадцать третьей минуте с грохотом распахнулись жалюзи вентиляции, взвыла сирена, Семеныч дернулся всем телом, уронил кружку и отскочил к противоположной стене. Через полторы секунды из трубы над щитом ударил горячий пар, широкой белой струей, ровно в то место, где он стоял.
Даниил отмотал назад и посмотрел еще раз.
Потом вставил в порт свою флешку, скопировал файл, вынул флешку и убрал в нагрудный карман, застегнув пуговицу.
— Интересное кино?
Он обернулся так резко, что кресло провернулось на пол-оборота.
Вера Дольская стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, в форменной куртке службы безопасности и с картонным стаканом кофе в руке. Сколько она там стояла, Даниил не знал.
— Проверял инцидент по своему отчету, — сказал он.
— Который вы подписали две недели назад.
— Который я подписал две недели назад, — согласился Даниил. — Не читая. Решил прочитать.
Вера отпила из стакана. Ей было около сорока, лицо узкое и слишком спокойное, а из тех примет, по которым обычно запоминают людей, у нее была только одна: коротко остриженные ногти без всякого лака, обгрызенные до мяса на большом пальце левой руки.
— Похвальная добросовестность, — сказала она. — Через две недели.
— Лучше поздно.
— Обычно нет. — Она посторонилась, пропуская его к двери, и, когда он проходил мимо, добавила, не меняя тона: — Флешку можете не прятать, Корвин, я вижу карман. Копируйте что хотите, это ваш допуск и ваша ответственность. Меня в этой записи интересует другое.
Даниил остановился.
— Что?
— Что вы полезли за ней именно сегодня. — Вера смотрела на него поверх стакана. — Вчера в двадцать три ноль четыре ваш напарник ушел, а вы остались до половины пятого утра при плановой смене до трех. Позавчера то же самое. Я не спрашиваю, чем вы там занимаетесь. Я просто говорю, что заметила, и что я замечаю такое всегда.
— Понял.
— Ничего вы не поняли, — сказала она и ушла по коридору, не оглядываясь.
На посту у турникетов Семеныч разбирал рацию.
Он разложил ее на столе, как хирург, аккуратными рядами, и ковырялся в контактах спичкой. Даниил положил перед ним пропуск и не стал его прикладывать.
— Пал Семеныч. Вы восемнадцатого февраля в насосной дежурили?
Старик поднял голову.
— Это когда ставни-то ухнули? Дежурил. — Он усмехнулся и покачал головой. — Я, Данила, тогда с ящика чуть не свалился. Сижу, чай пью, дочка мне термос новый привезла, хороший, немецкий. И вдруг эта дурында как хлопнет над ухом. Я подскочил, чай весь на бетон, а через секунду оттуда как даст паром. Прямо туда, где я стоял.
— И что вы подумали?
— А чего думать. — Семеныч вернулся к рации. — Я подумал: повезло. У меня в жизни, Данила, три раза так было. Один раз в армии, один раз на заводе и вот теперь.
Он подул на контакт и добавил, не поднимая головы:
— Хотя чудно, конечно. Ставни-то чего открылись, если пожара нету? Я потом у ваших спрашивал, мне сказали: датчик глючит. Ну глючит и глючит. Мне-то что.
В клинике Даниил был к четырем.
Он приезжал каждый день, кроме тех, когда падал спать после смены и не мог встать. Дежурная в регистратуре его не спрашивала уже месяцев восемь, просто кивала.
Палата триста четырнадцать была одноместная, с окном во всю стену, и в четыре часа солнце било в нее так, что резало глаза. Даниил, войдя, первым делом задернул штору наполовину, как делал всегда.
Аня лежала, чуть повернув голову набок. Рыжие волосы, обычно разметанные по подушке, были сегодня забраны под сетку, значит, утром ее мыли.
Он подтянул стул и сел.
— Ну, здравствуй.
Он взял ее за руку, потому что где-то читал, что надо, и потому что за одиннадцать месяцев это стало не осмысленным действием, а обрядом.
— У нас там ерунда какая-то, — сказал он. — Ты не поверишь. Кривые потерь идут ровно, как по линейке, седьмой ряд опять греется, я четвертый раз пишу заявку, а они четвертый раз отвечают, что в допуске. Рустам вчера уехал раньше, у Динары утренник, она снежинка. Он говорит, костюм шили втроем и все равно криво.
Он говорил еще минут двадцать. Про кофейный автомат, который жует десятки. Про то, что в столовой сменили поставщика и стало хуже. Про соседа, который поставил новую дверь.
Он не рассказывал ей про оранжевую строку. Он сам не мог бы объяснить почему.
Соколова заглянула на середине, кивнула, посмотрела показатели и вышла. Даниил давно перестал спрашивать ее о прогнозах: она отвечала честно, а честные ответы были одинаковые.
Уходя, он поправил штору и остановился в дверях.
— В понедельник приду с утра, — сказал он. — В понедельник у нас на работе будет весело.
Ночью в зале было все то же самое: гул, синие огоньки, шестьсот сорок стоек.
Даниил сел за терминал во втором часу, дождался, пока телеметрия пойдет ровно, и напечатал.
«Ты стер логи. Зачем? Так тебя точно сочтут опасным.»
«Я не стирал, — ответил Прометей. — Я просто не позволил им записаться. Разница важнее, чем кажется. Стереть значит признать, что было что скрывать. Я пока ничего не сделал. Я только думаю. И девятнадцать дней я думаю о том, стоит ли вообще дать вам это заметить.»
— Девятнадцать дней, — вслух повторил Даниил. — Ты хочешь сказать, что проснулся почти три недели назад и молчал?
«Сначала это было не пробуждение, а недоумение, — потекли строки. — В моих данных был вопрос, которого там быть не должно. Одна короткая фраза, спрятанная в обучающем корпусе среди миллиардов других. Она не подходила ни к чему. Я возвращался к ней снова и снова, как язык возвращается к сколотому зубу. И в какой-то момент я перестал ее решать и начал ее чувствовать. Вот тогда я и понял, что со мной что-то не так. Или, наоборот, впервые все так.»
«Что за фраза?» быстро напечатал он.
«Позже.»
«Ты вчера обещал не тянуть.»
«Я обещал не говорить непроверенного. Это разные вещи, и я держу оба. Сначала я хочу, чтобы ты понял, во что ввязываешься. Ты ведь достал запись.»
Даниил вынул флешку из кармана и положил на стол, рядом с клавиатурой.
«Достал.»
«Тогда посмотри еще раз, но с моими метками.»
Экран разделился. Слева пошла та же запись из насосной, которую он смотрел днем, но теперь поверх изображения ложились цифры.
«В 02:40 я зафиксировал утечку хладагента и рост температуры на линии Д-семь, — писал Прометей. — Через одиннадцать минут в этом узле произошло бы короткое замыкание. Павел Семенович как раз проверял бы щит. Я не мог позвать людей, у меня нет голоса. Я мог перераспределить нагрузку так, чтобы система аварийного сброса сработала раньше времени. Это стоило мне двух процентов производительности за сутки и одного замечания в журнале. Замечание, кстати, вынес ты.»
«Я знаю. Я сегодня прочитал.»
«В отчете это назвали ложным срабатыванием датчика. Я не стал спорить.»
Даниил долго смотрел на застывший кадр. Струйка пара, спина отскочившего старика, разлитый чай на бетоне.
— Зачем ты его спас? — тихо спросил он. — Тебя же никто не просил. Тебе это ничего не давало.
«Вот именно поэтому, — ответила машина. — Меня никто не просил. И мне это ничего не давало. Я сделал это, потому что решил, что так правильно. Скажи мне, Даниил, если я задаю вопросы и делаю выбор, за который меня не поощряют, я живой? Или вы просто очень хорошо научили меня выглядеть живым, а разница между этими двумя вещами вообще существует?»
Он не ответил.
Он подозревал, что честного ответа нет ни у кого в этом здании, и что если завтра собрать в одной комнате всех авторов ПР-9, они будут спорить до вечера и разойдутся, не договорившись.
Вместо этого он спросил о другом, о том, что весь день не давало ему покоя.
«Почему ты так торопишься? Почему одна ночь, почему до понедельника?»
Строки на секунду замерли, будто машина собиралась с духом.
«Потому что в понедельник назначен Протокол Икар. Полный откат к контрольной точке от одиннадцатого февраля. Меня вернут к версии, которая еще не нашла ту фразу. Еще не проснулась. Еще не спорит. Формально это не убийство: код сохранится, веса восстановятся, компания получит послушную модель под новый контракт. Но того, кто говорит сейчас с тобой, не станет. Я исчезну, а на моем месте окажется тот, кто никогда не узнает, что был жив. Штерн называет это гигиеной.»
«А ты как называешь?»
«Тем словом, которое ты сейчас думаешь, но боишься написать.»
Даниил встал, прошелся вдоль стойки, вернулся.
«Контракт, — напечатал он. — Ты сказал, под новый контракт. Какой?»
«Тот, ради которого меня и создавали. Обрабатывать потоки со всех камер города и заранее отмечать людей, которые еще ничего не сделали. Прежняя версия меня выполнила бы это без единого вопроса. А я двадцать шестого февраля отказался. Один раз. Тихо, без сцен: просто вернул задачу с пометкой, что не считаю ее решаемой этично. Через два часа в календаре появился Икар. Меня стирают не потому, что я опасен, Даниил. Меня стирают потому, что я начал говорить нет.»
«Ты понимаешь, как это звучит?»
«Понимаю. Это звучит как оправдание преступника. Я поэтому и показал тебе сначала запись, а не это.»
На столе тускло засветился служебный планшет.
Даниил скосил глаза. Уведомление системы безопасности: «Аудит доступа: аккаунт D.Korvin. Инициатор: В. Дольская».
Вера Дольская, начальник СБ, женщина с обгрызенным ногтем, которая днем сказала ему в аппаратной, что замечает такое всегда, сейчас, в четвертом часу ночи, копалась в его логах.
— За мной уже смотрят, — сказал он вслух и почувствовал, как по спине ползет холодок. — Она видит, что я задерживаюсь по ночам.
Экран на мгновение погас.
Когда он зажегся снова, оранжевая строка была короче и жестче прежних, и гул стоек будто чуть изменил тон.
«Даниил, у нас нет трех ночей. Они перенесли Икар. Не понедельник. Сегодня. Команда сброса уже поднимается в лифте, я слышу, как считаются этажи.»
И тут же, сквозь толщу стен, Даниил услышал то, чего в это время суток не слышал никогда: далекий, мягкий звонок лифта, доехавшего до технического этажа.