ГЛАВА 2: ЛЕС НЕ ПРОЩАЕТ

Желтые глаза смотрели на него, пока Мирон считал до сорока.

На сорок первом они погасли. Не отвернулись, не мигнули, а просто перестали быть, словно кто-то задул две свечки. Ни шороха, ни хруста ветки. Нож на поясе сделал последнюю вспышку и засветился ровно и сонно.

Мирон простоял с клинком в руке до серого рассвета. Бедро дергало, в голове крутилось одно: «Зверь так не уходит. Зверь ломится».

Когда стало видно на три шага, он подошел к тем двум соснам.

Хвоя под ними была примята. Следы маленькие, узкие, почти детские, от мягкой обуви без каблука. А на коре правой сосны, на высоте его глаз, кто-то вырезал круг. Ровный, пустой, без точки в середине.

Пустой круг. Знак Культа Создателя. В Анклаве такие рисовали углем на стенах домов, откуда выносили мертвых: «Создатель стер». Проповедники в белом носили этот круг на лбу, нарисованный пеплом.

Мирон потрогал срез. Смола еще липла к пальцам.

— Ну и чего тебе надо? — спросил он у сосны.

Сосна промолчала. Мирон сплюнул и пошел на юго-восток, стараясь не думать, сколько еще глаз смотрит на него из этого леса.

* * *

К полудню он лежал на плоском камне над Бужей и смотрел в воду. У самого дна стояла форель, крупная, с ладонь, и держалась против течения, едва шевеля плавниками.

Леска из конского волоса, костяной крючок из птичьего ребра, на крючке бледная личинка жука.

Федор учил: «Рыба не дура. Рыба видит тень, слышит шум, чует страх. Хочешь поймать, стань камнем. Стань водой. Стань ничем».

Мирон стал ничем.

Форель ткнулась носом в наживку, отплыла, вернулась. Схватила. Он подсек, выбросил рыбу на берег и перебил ей хребет обсидиановым ножом, рабочим, не тем.

Третья за утро. Хватит на два дня, если растянуть. Закоптить бы, но для этого нужен огонь, а огонь это дым. Дым это люди. Люди это проблемы.

К середине дня сосны отступили, начался смешанный лес. Мирон ступал на корни и камни, где не остается следов, и через каждые сто шагов останавливался и слушал.

На очередной остановке лес ответил ему ворчанием.

Кусты затрещали, и из папоротника вывалилась медведица. Бурая, с клочьями линяющей шерсти на боках, килограммов триста, не меньше. За ней выкатились двое медвежат и принялись толкаться.

Мирон перестал дышать.

Медведя он не видел никогда. Знал одно: бежать бессмысленно, догонит за секунды. Драться тоже. Против трехсот килограммов когтей даже нож, который режет все, превращался в зубочистку.

Медведица повела мокрым черным носом. Ее взгляд скользнул по кустам и остановился на нем. Мирон мысленно досчитал до одиннадцати, дальше цифры кончились.

Потом смелый медвежонок тявкнул и кинулся к ручью. Второй поскакал следом. Медведица фыркнула и тяжело потрусила за ними, ни разу не оглянувшись.

Мирон выдохнул. Он даже не заметил, когда вынул нож: клинок мерцал в ладони, готовый к бою, которого не случилось.

— Черт, — прошептал он и пошел в сторону, противоположную ручью.

* * *

Ночевал он в овраге, под корнем старого дуба, который нависал над пересохшим ручьем, как крыша. Костер сложил маленький, почти без дыма. Выпотрошил рыбу, натер солью, завернул в лопух. Соли оставалось на две щепотки. Соль после Распада стоила почти как жизнь.

Пока рыба пеклась, он развернул карту. Река Бужа, он прошел вдоль нее километров семь. Впереди лес и какая-то деревня, название размыто. До Хранителей дня два. Если не случится ничего непредвиденного.

Непредвиденное в этом мире случалось чаще, чем завтрак.

Он съел две рыбы, третью оставил на утро, залил костер и забрался под корень, закутавшись в куртку.

И провалился.

Сон был не такой, как всегда. Не пустые миры и не киты. Река. Бесконечная река из света, текущая сквозь ничто, и он плыл по ней без тела.

«Ты слышишь».

Голос звучал не в ушах, а в основании черепа, там, где голова переходит в шею.

«Мы искали того, кто услышит. Мы были мертвы задолго до того, как отправили осколок. Мы из тех, кто жил до вашей вселенной».

Мирон хотел спросить, кто они, но слов в этом месте не было. Только образы.

«Волна пришла к вам раньше, чем мы надеялись. Код уже запущен. Распад идет».

Река дрогнула, и он почувствовал печаль, огромную и древнюю, как само время.

«Осколок не оружие. Он семя. Донеси его до места, где упало тело, и код можно переписать. Распад можно остановить».

И тогда он увидел место. Белая равнина под низким небом. Мороз, от которого звенит воздух. Круглая чаша земли, такая огромная, что края ее терялись за горизонтом, а на дне, подо льдом, что-то светилось тем же голубым светом, что и нож.

«Но цена...»

Голос оборвался.

Мирон проснулся в сером рассвете. Сон рассыпался, но главное осталось, как камешки в ладони: семя, чаша, цена.

Какая цена?

Нож под курткой пульсировал, второе сердцебиение, чуть медленнее собственного.

Он съел холодную рыбу, закинул рюкзак. И тогда учуял дым.

Чужой дым, с юго-востока. Не костер одиночки: слишком густо, слишком ровно. Поселение. Кочевники, бандиты, фанатики Культа. Могли помочь, могли убить, могли сделать и то и другое по очереди.

Федор говорил: «Не доверяй никому. Но и не отталкивай всех. Одиночки долго не живут».

Мирон пошел смотреть.

* * *

Его нашли первыми.

Из кустов справа вышел мужчина с арбалетом, слева второй, с копьем. Сзади хрустнула ветка, и Мирон не стал оборачиваться, чтобы узнать, что там у третьего.

— Стоять. Руки покажи. Медленно.

Арбалетчик был лет сорока, с обветренным лицом и шрамом через левую бровь.

— Кто такой?

— Путник. Иду на юг.

— Откуда?

— Из Анклава Кремль.

Копейщик, парень лет двадцати пяти с жиденькой бородкой, покачал головой.

— Далеко забрел. Чего забыл в наших краях?

— Ищу Хранителей Знания.

Лица у них изменились. Не страх, а подозрение.

— Зачем тебе Хранители?

— Мое дело.

— Теперь и наше. Рюкзак на землю. Оружие?

— Нож на поясе. Обсидиановый.

Не соврал. Обсидиановый висел слева. Второй, настоящий, был справа, под полой куртки.

Копейщик забрал обсидиан и быстро перетряхнул рюкзак.

— Рыбья шкура, сетка, огниво, соль. Чисто.

— Пойдешь с нами, — сказал арбалетчик. — Старшина решит.

Деревня называлась Дубки. Двенадцать срубов под дерном и соломой, огороды, колодец посередине, козы в загоне. Люди смотрели в открытую. Худые, с тем особым выражением лиц, которое бывает у тех, кто слишком много потерял. Мирон это выражение знал. Носил сам.

Старшина оказался стариком лет за семьдесят, с белой бородой до груди и неожиданно молодыми глазами на старом лице. Он вышел на крыльцо, опираясь на палку, и долго рассматривал Мирона.

— Значит, Хранителей ищешь. Зачем?

— У меня есть кое-что, что их заинтересует.

— Что?

— Не скажу.

Старик хмыкнул.

— Смелый. Или глупый. Или и то и другое сразу, это у молодых часто. Меня Матвеем звать. Переночуешь, поешь, утром уйдешь. Дорогу покажем.

Слишком просто.

— А взамен?

Матвей усмехнулся в бороду.

— Умный. С умными проще. Наколешь дров, воды натаскаешь. Работа за еду и кров.

Работал Мирон до темноты. Колол дрова тяжелым каменным топором, который норовил вывернуться из рук. Таскал воду на коромысле. Чинил изгородь у козьего загона. К вечеру крепкая женщина с суровым лицом поставила рядом с ним миску пустой каши и кусок хлеба, отдающего желудями, и ушла, не сказав ни слова. Горячая еда, которую не нужно ловить и потрошить.

Спать ему отвели бывший курятник, судя по запаху. Он лег, сунул рюкзак под голову, а настоящий нож переложил к животу.

Сон не шел. Потом шаги. Тихие, крадущиеся.

Дверь скрипнула. Внутрь скользнула худая сутулая тень и протянула руку к рюкзаку.

Мирон ударил ногой сбоку в колено. Вор охнул и упал. Мирон навалился сверху.

— Тихо.

В голубом свете клинка он разглядел лицо: парень лет семнадцати, жиденькие усы, прыщи, глаза круглые от ужаса.

— Не убивай. Пожалуйста. Я только...

— Знаю, чего ты хотел. Какой рукой тянулся?

— Ч-что?

— Какой рукой. Левой? Правой?

— П-правой...

Мирон прижал его ладонь к полу. Грязные пальцы с обкусанными ногтями растопырились.

— Эй, ты чего...

Нож опустился один раз. Мизинец отделился от ладони так легко, будто кости там не было вовсе.

Парень заорал. Кровь хлынула на солому.

— Убирайся, — сказал Мирон ровно. — И скажи остальным: следующий потеряет руку. Целиком.

Вор вылетел из сарая, прижимая руку к груди. Его крик разбудил собак и зажег огни в окнах.

Мирон сидел на соломе и смотрел на нож. Кровь на лезвии не стекала. Она уходила в металл, как вода в сухой песок, и через минуту клинок был чистым, сияющим. Сытым.

Ему полагалось что-то чувствовать. Он не чувствовал ничего. Только тело вдруг затрясло, мелко и противно, как от озноба, и дрожь не проходила долго.

* * *

Утром пришел Матвей. Стал в дверях, опираясь на палку.

— Славка, — сказал он. — Дурень. Вечно тащит, что плохо лежит.

— Плохо лежало в моем рюкзаке.

— Знаю. — Матвей вздохнул. — Он руку показал. Рана странная. Чистая, будто каленым железом прижгли. — Молодые глаза на старом лице впились в Мирона. — Железом, мальчик. Откуда у тебя железо?

— Мое дело.

— Опять твое дело. Ладно. Славку накажем сами, воровство у гостя позор на всю деревню. А ты уходи. Сейчас. Через лес до развилки, там налево. Через день будешь у Хранителей. — Старик отступил от двери. — И вот что. То, что у тебя есть, береги. Или оно тебя сбережет. Не знаю, что из этого хуже.

Тропа, которую указал Матвей, была скорее звериной, чем людской. Пахло прелым листом и поздней малиной, дятел стучал, как метроном.

Мирон думал о крови, которую выпил нож. О лице Славки, белом и перекошенном. О том, как легко это было.

Внутри заговорил его собственный голос: «Ты меняешься. Каждый раз, когда достаешь нож, становишься немного другим».

Хорошо это или плохо, он не знал.

Сначала был просто зуд между лопатками, древний, доставшийся от предков, которые жили среди хищников. Кто-то смотрел в спину. Справа, метрах в тридцати, шорох, слишком ритмичный для ветра и слишком осторожный для зверя. Снова шорох, уже левее. Кто-то маленький и легкий шел параллельно.

«Желтые глаза?»

Он свернул к ручью, присел за валуном и вытащил нож. Клинок светился ровно. Никаких вспышек.

Значит, не они.

Между кустами орешника мелькнула рыжая макушка. Мальчишка лет десяти-одиннадцати, худой, вертлявый, перебегал от укрытия к укрытию, как ящерица. Для деревенского очень неплохо.

Но Мирон вырос в Анклаве, где дети играли не в салочки, а в «убеги от патруля». Он обошел поляну дугой, прячась за стволами. Рыжий продолжал красться к пустому валуну.

Мирон положил руку ему на плечо.

— Бу.

Мальчишка взвизгнул так, что с орешника снялась сорока, дернулся бежать, но Мирон уже держал его за ворот. Веснушки, уши торчком, на переносице горбик от плохо сросшегося перелома. Мирон видел его в Дубках: таскал хворост у колодца.

— Зачем следил?

— Не следил. Я просто шел в ту же сторону. К Хранителям.

— Тебе-то они зачем?

Мальчишка засопел и отвел глаза.

— Тогда так, — сказал Мирон. — Я иду своей дорогой, ты своей. В разные стороны. Понял?

— Нет. — Рыжий вскинул подбородок. — Пойду с тобой. Хочу уйти из деревни. Подкидыш я, обуза. Так все говорят.

— И решил прибиться к первому встречному?

— Ты не первый встречный. Ты Славке палец отрубил. — Мальчишка потер переносицу. — Он мне нос сломал в прошлом году. За просто так, потому что мог. Жалко, что ты ему один отрубил. Надо было все десять, чтобы в носу не ковырялся.

Мирон посмотрел на него внимательнее. Мелкий, тощий, а в глазах та же злость, которую Мирон видел в осколке зеркала в приютской уборной. Готовность драться с миром, который тебя не принял.

— Как звать?

— Тимка. Тимофей, но все зовут Тимка.

— Значит, так, Тимка. Я иду далеко. Скорее всего, умру. Тебе это не нужно.

— Нужно.

— Нет.

— Да.

Оба упрямые, оба злые на весь свет.

— Ладно. — Мирон достал термос. — Пустой. Найди ручей, набери воды. Найди травы на чай, нормальные, не ядовитые. Через час жду здесь. Не придешь, значит, не судьба.

Тимка схватил термос и исчез в кустах бесшумно, будто его и не было.

Мирон сел на валун. Зачем ему обуза? Лишний рот, лишний шум. Но мальчишка знал эти места. И ему было некуда возвращаться. Как самому Мирону два года назад, когда Федор умер.

Тимка вернулся через сорок минут, исцарапанный и сияющий, и вывалил из-за пазухи пахучий зеленый пучок.

— Чабрец. Душица. Вот кипрей, бабка его иван-чаем звала. А это земляничный лист.

— Откуда знаешь?

— Бабка Агафья научила, знахарка из соседнего села. Я к ней бегал, помогал. — Тимка помрачнел. — Прошлой зимой померла. Старая была, восемьдесят почти.

Мирон покрутил в пальцах веточку с мелкими листьями.

— А ты уверен, что это все можно пить? А то заварим, выпьем, и так понесет, что лопухом не отмашешься.

Тимка фыркнул, неожиданно по-детски.

— Не понесет! Это душица, бабка из нее отвар делала от живота. Наоборот, крепит.

— Ну раз крепит. Рискнем.

Он поставил термос на угли маленького костра и бросил травы внутрь. Запахло летом и медом.

— Неплохо.

Тимка просиял и затараторил про силки, грибы и позднюю землянику.

— Угомонись. Пей чай.

Они передавали крышку друг другу. Солнце садилось за деревья.

— А где твои родители? — тихо спросил Тимка.

— Умерли. Давно.

— А я своих не знаю. Меня подбросили, года в три. Или в четыре. Матвей говорит, у колодца нашли, в корзине. Никто брать не хотел. Жрет много, пользы мало. Только бабка Агафья не гнала. Говорила, руки золотые, голова светлая.

— Я тоже был обузой, — сказал Мирон. — В приюте. Кто выживал, тот выживал. Кто нет, того закапывали за забором.

— А ты как выжил?

— Научился быть полезным. Бегал быстрее, прятался лучше. Не ныл.

— Я тоже не ною.

— Вижу.

Мирон затоптал костер и закинул рюкзак.

— Так ты меня берешь?!

— Я сказал «посмотрим». Пока идешь рядом. Дальше видно будет.

— Я не подведу! Честно!

Мирон не ответил. Но уголок его губ дрогнул.

Тимка болтал до темноты. Мирон слушал вполуха, но запоминал: где овраги, где можно срезать и где лучше не соваться.

— А еще я короткую дорогу знаю, — сказал Тимка. — Через гребень холма и прямо долиной. Там карман, но если быстро, пройти можно.

— Карман?

— Ну, место, где металл еще держится. Там башня водонапорная стоит, представляешь? Целая! Как до Распада!

Про карманы Мирон слышал. Видеть не видел.

— Покажешь?

— Завтра с утра!

Ночевали у ручья, в ложбине, на своих куртках.

— А правда, у тебя нож металлический? — шепотом спросил Тимка. — Славка говорил, светится. Как волшебный.

— Спи.

Тимка повозился и через минуту засопел.

Мирон лежал с открытыми глазами. Голос из сна говорил о семени и цене. Круг на сосне ждал ответа. А рядом сопел рыжий мальчишка, никому не нужный. Обратно он Тимку не отослал. Не смог. Или не захотел.

А перед самым сном, уже проваливаясь, он услышал далеко в лесу короткий свист, похожий на птичий. Три коротких. Три долгих. Три коротких.

Птицы так не свистят.