Первая ночь в Хайгейте

Мою соседку по комнате отчислили в пять утра, если верить табличке на двери, но чашка чая на ее столе была еще теплой, когда я вошла в семь.

Я поставила чемодан у порога и замерла, разглядывая комнату так, будто она могла сама объяснить, что здесь произошло. Кровать у окна была застелена слишком аккуратно для человека, которого выгнали посреди ночи. Учебники стояли на полке ровным рядом. На подоконнике лежала раскрытая тетрадь, а рядом с ней огрызок яблока, еще не успевший потемнеть. Люди, которых отчисляют внезапно, не оставляют за собой такую идеальную сцену. Они оставляют беспорядок, потому что собираются в панике. Здесь же все выглядело так, будто хозяйка вышла на пять минут и вот-вот вернется.

— Ты, наверное, новенькая, — сказала девушка в коридоре, заглянув в приоткрытую дверь. У нее были короткие рыжие волосы и взгляд человека, привыкшего оценивать людей за секунду. — Меня зовут Джемма. Комната напротив.

— Майя, — представилась я. — Мне сказали, что тут кто-то жил до меня.

— Стелла Ковальски, — Джемма произнесла имя тихо, будто оно могло навлечь неприятности одним звуком. — Она была здесь вчера вечером. Мы вместе ужинали. А утром на доске объявлений появилась бумажка про ее перевод в другую академию, без подписи, без причины. Обычное дело в Хайгейте, но обычно хотя бы дают собрать вещи.

— А тут вещи остались.

— Тут они всегда остаются, — Джемма понизила голос до шепота. — Спроси кого угодно на третьем курсе, они не удивятся. Просто никто не любит спрашивать вслух, потому что вопросы про пропавших сами по себе считаются подозрительными.

Академия Хайгейт стояла на скале над проливом, серая громада из старого камня, с башнями, выщербленными временем и непогодой. Меня отправили сюда после того, как мать решила, что провинциальная школа больше не справляется с тем, что она называла моим даром, а я называла неприятностями: способностью видеть чужую ложь как темное пятно вокруг человека, будто грязный дым, который никто, кроме меня, не замечал. В Хайгейте таких, как я, называли мечеными, и считалось, что здесь учат управлять меткой, а не бояться ее.

Дома дар причинил мне достаточно бед, чтобы мать перестала спорить с рекомендацией школьного врача. Я раскусила ложь директора на общем собрании, ложь соседа по поводу украденного велосипеда, ложь собственного отчима насчет того, куда уходят деньги с семейного счета, и каждый раз оказывалось проще объявить меня истеричкой, чем признать, что метка говорит правду. В Хайгейт брали таких, как я, потому что здесь, по слухам, дар наконец переставал быть проблемой семьи и становился просто предметом расписания, как история или зельеварение.

— Дай угадаю, — Джемма прислонилась к дверному косяку. — Дома тебя тоже называли странной.

— Что-то вроде того, — я закрыла крышку чемодана. — А тут как называют?

— Тут называют мечеными и делают вид, что это комплимент.

Я разложила вещи на свободной половине комнаты, стараясь не смотреть на аккуратную кровать Стеллы и на тетрадь с огрызком яблока. Получилось плохо: взгляд возвращался туда снова и снова, будто комната требовала, чтобы я обратила внимание именно на эти детали. В конце концов я не выдержала и подошла к подоконнику.

Тетрадь была раскрыта на середине, и почерк там становился все более торопливым к концу страницы, будто автор писала быстрее, чем успевала думать. Первые строки были обычным дневниковым бормотанием про расписание и скучного преподавателя зельеварения. А в самом низу страницы, другими чернилами, будто дописано позже отдельно, стояло одно предложение, от которого у меня похолодели пальцы.

«Если ты читаешь это, Майя, у тебя меньше времени, чем ты думаешь».

Я перечитала строчку три раза, проверяя, не обманывает ли меня усталость после долгой дороги. Мое имя. Написанное человеком, которого я никогда в жизни не видела, в тетради, оставленной в комнате, куда меня поселили по случайному, как мне казалось до этой секунды, распределению.

— Джемма, — позвала я, выходя в коридор с тетрадью в руках. — Ты знаешь, откуда Стелла могла знать мое имя?

Джемма заглянула в тетрадь через мое плечо и побледнела так резко, что веснушки на ее лице стали заметнее.

— Она не знала тебя, — сказала Джемма. — Ты приехала сегодня утром. Список новых учеников вывешивают только за час до заселения, чтобы никто заранее не готовился к соседству. Стелла физически не могла узнать твое имя до того, как ее забрали.

— Тогда как эта запись оказалась в тетради?

— Может, кто-то дописал ее уже потом. После того, как Стеллу увели, — Джемма нервно оглянулась на пустой коридор. — Убери тетрадь. Правда. Если кураторы узнают, что у тебя есть личные записи пропавшей, тебя вызовут на разговор, а разговоры с ректоратом здесь никому не идут на пользу.

Я послушалась не потому, что поверила ее объяснению, а потому что в конце коридора уже показалась женщина в темно-синей мантии куратора, идущая к нам ровным, отмеренным шагом. Я сунула тетрадь под учебники на своей полке и постаралась выглядеть так, будто ничего не произошло, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Мисс Соколова, — сказала кураторша, останавливаясь у двери. Табличка на ее груди гласила «Куратор Ирена Дарк». — Добро пожаловать в Хайгейт. Вы уже познакомились с расписанием?

— Еще нет, — ответила я. — Меня больше интересует, что случилось с моей соседкой.

Лицо Дарк не дрогнуло, но вокруг нее, там, где обычная метка показывала бы легкое волнение или досаду, я вдруг увидела что-то другое: плотное темное марево, куда гуще, чем бывает от обычной лжи. Такого я не видела ни у одного взрослого прежде, и это напугало меня сильнее, чем сама новость об исчезновении.

— Мисс Ковальски перевели в академию на материке по семейным обстоятельствам, — произнесла Дарк ровным голосом. — Подобные переводы случаются, особенно в середине учебного года. Советую вам сосредоточиться на собственной адаптации, а не на чужих делах.

— Она оставила вещи. Все, до последней книги.

— Мы позаботимся о том, чтобы их переслали по назначению, — Дарк смерила меня долгим взглядом, будто оценивала, стоит ли беспокоиться из-за одной настойчивой первокурсницы. — На вашем месте я бы не привлекала к себе лишнего внимания, мисс Соколова. Первая неделя определяет, как к тебе будут относиться следующие три года.

— Куратор Дарк, — сказала я, прежде чем она успела уйти окончательно. — А если я не хочу сосредотачиваться на адаптации? Если я хочу знать, почему за год из Хайгейта пропало семь учеников, и все были меченые с сильным даром?

Дарк остановилась. На секунду темное марево вокруг нее сгустилось так плотно, что на границе света и тени показалось, будто оно шевелится само по себе, отдельно от женщины, которую окружало.

— Кто рассказал вам такую цифру, мисс Соколова?

— Я умею считать, — соврала я, не желая впутывать Джемму. — И умею замечать, когда кровать застелена слишком аккуратно для человека, которого выгнали посреди ночи.

— Способность подмечать детали пригодится вам на занятиях по аналитике, — голос Дарк не дрогнул, но пауза перед ответом была на долю секунды длиннее, чем допускает уверенный человек. — А любопытство сверх меры еще никого в этих стенах не доводило до добра. Спокойной ночи.

Она развернулась и ушла тем же ровным шагом, каким пришла, а я осталась стоять в коридоре с ощущением, что только что нарушила негласное правило, о существовании которого даже не подозревала.

— Она соврала, — сказала я тихо, когда куратор скрылась за поворотом. — Про перевод. Я видела.

— Про твой дар мне тоже рассказали, — Джемма посмотрела на меня новыми глазами, в которых читался не то интерес, не то тревога. — Ты действительно видишь ложь?

— Не саму ложь. Только след, который она оставляет. У Дарк этот след был не как обычно. Гуще. Темнее. Будто она врала про что-то, что сама боится произносить вслух целиком.

Вечером в общей гостиной башни я познакомилась с остальными обитателями этажа: высоким насмешливым парнем по имени Финн Ашворт, который тут же начал шутить про мою фамилию, и тихой девочкой с механической рукой по имени Роза, почти не поднимавшей взгляда от книги весь вечер. Именно Финн, когда разговор случайно зашел про Стеллу, сказал вещь, которая изменила все мои дальнейшие планы на этот вечер.

— Считай сама, — сказал он, понизив голос и оглядываясь на дверь. — С начала года пропало семь человек. По одному примерно каждые три недели. Все с разных курсов, все меченые с сильным даром, и всех вызывали к ректору за день до исчезновения якобы для обычной беседы о развитии способностей.

— Стеллу вызывали к ректору?

— Позавчера. Она сама мне сказала, что нервничает, потому что ее дар в последнее время стал сильнее обычного, а ректор о таких скачках всегда узнает первым.

— Откуда он узнает? — спросила я. — Тут что, есть какой-то способ измерять силу дара?

— Каждую неделю у нас проверка в кабинете зельеварения, якобы для составления индивидуальной программы, — сказала Роза, не поднимая глаз от книги. — Берут каплю крови, смотрят, как она реагирует на реагент. Официально это для безопасности, чтобы никто случайно не спалил себе комнату сильным всплеском. На деле, я думаю, это способ выбирать, кого вызовут следующим.

— И ты сдавала эту кровь?

— Все сдают. Отказ означает отчисление, только на этот раз настоящее, с уведомлением родителей и всем прочим, — Финн пожал плечами с деланой беспечностью, которая плохо скрывала тревогу в его взгляде. — Так что выбор простой: либо сдаешь кровь и рискуешь попасть в список, либо отказываешься и гарантированно вылетаешь без права вернуться.

Я вспомнила тетрадь, спрятанную под учебниками наверху, и предложение, написанное чужими чернилами специально для меня. Если Хайгейт вызывал к ректору тех, чей дар внезапно усиливался, а мой дар за последний месяц дома тоже стал куда острее, чем прежде, значит, у меня было не так много времени, как хотелось бы думать.

— А есть способ узнать, что происходит на этих беседах? — спросила я.

Финн переглянулся с Розой, и впервые за вечер та подняла голову от книги.

— Есть один способ, — сказала Роза тихим, но твердым голосом. — Но он потребует, чтобы ты попала в кабинет ректора ночью, когда там никого нет, и нашла журнал бесед. Раньше это делала Стелла. Теперь придется кому-то другому.

— Почему ты сама этого не сделаешь? — спросила я, хотя ответ уже начал складываться в голове.

— Потому что мой дар слишком слабый, чтобы меня вообще заметили, — Роза постучала пальцами по механической руке. — А твой, судя по тому, как ты только что раскусила ложь куратора Дарк с одного взгляда, слишком сильный, чтобы тебя оставили в покое надолго. Так или иначе тебя вызовут туда сами, вопрос только в том, успеешь ли ты узнать правду раньше.

Я поднялась к себе поздно, когда коридоры уже опустели, и первым делом достала тетрадь Стеллы из-под учебников. При свете лампы я перечитала последние страницы внимательнее, ища любые зацепки, которые пропустила в спешке. На предпоследней странице обнаружился список имен, написанный убористым почерком, семь строк, и напротив каждого имени стояла дата и короткая пометка «беседа состоялась». Последняя строка списка была пустой, без имени, только с датой, проставленной заранее.

Дата напротив пустой строки значилась сегодняшним числом.

Я закрыла тетрадь и долго сидела на кровати Стеллы, глядя на дверь и прислушиваясь к шагам в коридоре, которых, конечно, не было. За окном башни ветер с пролива бился о старый камень, будто пытался достучаться до кого-то внутри, и я впервые за весь долгий день позволила себе признать, что не знаю, кто впишет свое имя в эту строку раньше рассвета: кто-то другой из Хайгейта, или я сама.