Тело между Достоевским и кулинарными книгами
Розалию Марковну нашли мертвой между стеллажом с Достоевским и стеллажом с кулинарными книгами, и это было единственное уместное место во всей библиотеке, где она могла умереть: Достоевского она перечитывала каждую весну, а кулинарные книги презирала так яростно, что однажды сожгла казенный экземпляр «Книги о вкусной и здоровой пище» прямо в дворовом мангале.
Нашла ее я. В без четверти десять вечера, с просроченным томом Агаты Кристи под мышкой и с полным правом находиться в закрытой библиотеке, потому что четырнадцать лет проработала здесь заведующей читальным залом, а последние три года выхожу на пенсию с упорством, достойным лучшего применения: возвращаюсь то за забытым зонтом, то за книгой, то просто потому что дома тошно от тишины.
Кот сидел у нее на груди. Не выл, не убегал, а сидел спокойно, как на посту, и смотрел на меня желтыми глазами так, будто ждал, когда же я наконец соображу и вызову полицию, вместо того чтобы стоять столбом и ронять книгу Агаты Кристи прямо на место преступления.
– Барсук, слезь, – сказала я шепотом, хотя кричать было можно, живых свидетелей в здании больше не наблюдалось. – Слезь, кому говорю.
Барсук не слез. Барсук облизал лапу с таким видом, будто происходящее его не касается, хотя именно он провел с телом всю ночь, запертый в архивном крыле после закрытия, и, если верить моему опыту общения с этим животным за последние пять лет, знал о случившемся больше, чем узнает вся городская полиция за неделю.
Я вызвала скорую, которая приехала констатировать очевидное, и полицию, которая приехала задавать вопросы, среди которых был один особенно интересный: почему в закрытом здании в десять вечера оказалась пенсионерка с чужой библиотечной книгой.
– Она не чужая, – сказала я следователю, молодому мужчине с усталым лицом человека, который явно предпочел бы сейчас находиться где угодно, только не в архивном крыле районной библиотеки в компании кота и трупа. – Книга моя, вернее, взятая мной по абонементу и просроченная на одиннадцать дней. Я пришла ее вернуть, потому что штраф растет, а совесть у меня библиотечная, ей лишний рубль штрафа как нож в сердце.
– В десять вечера, – уточнил он таким тоном, что стало ясно: он в этом городе недавно, раз считает мой ответ странным, а не обычным поведением всех бывших сотрудников этого здания.
– Молодой человек, я здесь четырнадцать лет проработала. У меня есть ключ от служебного входа, о котором даже нынешняя охрана забыла спросить. И да, десять вечера для меня время вполне рабочее, я по ночам сплю плохо с тех пор, как муж умер, а телевизор смотреть не могу, там одни катастрофы.
Он записал что-то в блокнот, и я по одному только движению его карандаша поняла, что запись звучит примерно так: «подозреваемая номер один, свободный доступ, отсутствие алиби, повышенная разговорчивость». Обижаться на молодых следователей глупо, они всегда сначала подозревают самого удобного человека в комнате, а удобнее пенсионерки с просроченной книгой сложно придумать.
– Как ее имя? – спросил он, кивая на тело, которое уже накрыли и готовили к вывозу.
– Розалия Марковна Гай. Заведующая библиотекой последние два года, до нее была я, но меня, как вы понимаете, отправили на заслуженный отдых с формулировкой про омоложение коллектива, хотя Розалии на момент назначения было пятьдесят восемь.
– У вас были с ней конфликты?
Вот тут я замолчала на секунду дольше, чем следовало бы невиновному человеку, и следователь это заметил, потому что для того его и учили в академии.
– Были, – сказала я честно, потому что врать полиции о таких вещах глупее, чем врать библиотекарю о том, что собака съела книгу. – Три недели назад на собрании читательского совета я назвала ее решение продать здание библиотеки застройщику предательством памяти всех, кто здесь работал. Она назвала меня динозавром эпохи бумажных карточек. Мы обе кричали. Свидетелей человек пятнадцать, если вам нужны показания.
– Продать здание?
– Городская библиотека номер семь стоит на земле, за которую застройщик предлагает сумму с шестью нулями. Розалия последний год проталкивала документы через комитет по имуществу, называя это оптимизацией фонда. Половина города считала ее спасительницей культуры, вторая половина, к которой отношусь я, считала ее человеком, продающим память за квадратные метры.
Молодой следователь, назвавшийся Игорем Петровичем, хотя выглядел максимум на Игоря без отчества, обвел взглядом архивное крыло: стеллажи до потолка, запах старой бумаги и клея, единственное окно, забранное решеткой еще с советских времен, потому что архив хранил редкие издания.
– Кто еще имел ключи от здания?
– Официально трое: Розалия, ее заместитель Дима и охранник Толик, который в это время суток либо спит на посту, либо играет в телефон, третьего не дано. Неофициально ключ есть у меня, у бывшей уборщицы тети Гали, которая ушла на пенсию раньше меня, и, подозреваю, еще у половины бывших сотрудников, потому что замок не меняли с две тысячи седьмого года.
– То есть попасть сюда ночью мог кто угодно из прошлого состава.
– Именно поэтому, молодой человек, я советую вам не строить дело вокруг единственной пенсионерки с книжкой, а поднять список всех, кто здесь работал последние двадцать лет и кому было что терять от продажи здания.
Он посмотрел на меня с выражением, которое я видела у следователей раньше ровно два раза, и оба раза оно означало: эта женщина либо невиновна и слишком умна для своего же блага, либо виновна и достаточно нахальна, чтобы указывать полиции, как вести расследование. Я предпочитала думать, что верно первое.
Барсук за это время успел спрыгнуть с тела, обойти по кругу место, где раньше лежала чашка с недопитым чаем, теперь упакованная в пакет для улик, и усесться напротив шкафа с краеведческой литературой, который я лично помогала комплектовать еще в девяностые. Сидел он там с видом кота, который точно знает что-то важное, но категорически отказывается делиться этим со следствием без переводчика.
– Чашка была одна? – спросила я, глядя на пакет с уликами в руках эксперта.
– Одна, – ответил Игорь Петрович, не сразу поняв, зачем я спрашиваю. – Чай с чем-то, экспертиза покажет, с чем именно. Предварительно похоже на сердечный приступ, но токсиколог должен подтвердить.
– Розалия не пила чай по вечерам, у нее от него бессонница была, она сама мне жаловалась год назад, когда мы еще разговаривали по-человечески. Кофе пила, растворимый, три ложки сахара, и все знали эту ее привычку, потому что она возмущалась ценами на хороший кофе при каждой возможности.
Следователь посмотрел на пакет с чашкой так, будто увидел ее впервые.
– То есть, если она не пила чай сама, кто-то заварил ей чашку, которую она либо выпила, не заметив подмены, либо ее заставили выпить, либо чашка вообще принадлежала не ей, а гостю, который ушел раньше, чем вы пришли за своим Агатой Кристи.
– У вас неплохо получается складывать два и два, для человека, который десять минут назад подозревал меня в убийстве из-за просроченной книги, – сказала я, и, кажется, впервые за вечер он позволил себе слабое подобие улыбки, быстро спрятанное обратно под должностную серьезность.
Пока эксперты заканчивали работу, я подошла к Барсуку, который так и сидел напротив краеведческого шкафа, будто нес караул. Кот у нас в библиотеке появился шесть лет назад, приблудился зимой через открытую форточку читального зала, и с тех пор считался официальной единицей штата, хотя зарплату получал исключительно консервами за счет добровольных пожертвований читателей. Розалия его терпеть не могла, называла антисанитарией, дважды пыталась выселить, оба раза читательский совет ее переголосовал, потому что дети приходили в библиотеку в том числе ради кота, а падение посещаемости заведующая ненавидела больше кошачьей шерсти на книгах.
– Что ты там высматриваешь, дружище? – спросила я, присаживаясь рядом на корточки, что в моем возрасте требует отдельного разрешения от коленей.
Барсук мяукнул один раз, коротко, и положил лапу на нижнюю полку краеведческого шкафа, туда, где стояли подшивки старой районной газеты за девяностые годы, которые никто не открывал десятилетиями кроме студентов, пишущих курсовые про историю города.
Я потянула за корешок одну из папок, ту, куда указывала лапа, и внутри между страницами, не вклеенный, а просто вложенный, лежал сложенный вчетверо лист бумаги, явно новый, не пожелтевший, как соседние страницы. Развернуть его при следователе я не успела, потому что в этот момент Игорь Петрович окликнул меня от двери архивного крыла, держа в руках уже упакованную в пакет чашку.
– Клавдия Степановна, у меня для вас неожиданный вопрос. На ободке чашки след от губной помады, темно-вишневого цвета. Розалия Марковна, по показаниям заместителя Димы, помаду не носила лет тридцать, с тех пор как муж ее бросил и она, цитирую его слова, забила на всю эту женскую ерунду. Вы случайно не в курсе, кто из ваших знакомых предпочитает именно такой оттенок?
Я стояла с не до конца развернутым листом бумаги в кармане кофты, с котом, деловито наблюдающим за мной с полки, и с ощущением, что вечер за просроченной книгой Агаты Кристи только начинается, а настоящая детективная история в этой библиотеке никогда толком и не заканчивалась, просто ждала, пока кто-то наконец додумается спросить кота, а не коллег.
– Темно-вишневый, – повторила я медленно, чувствуя, как в памяти со скрипом проворачивается какое-то воспоминание месячной давности. – Кажется, я знаю, у кого именно такая помада. И вам, молодой человек, это знакомство очень не понравится.