Женщина, которая истекала кровью и улыбалась

Женщина, вошедшая в мой кабинет в два часа ночи, истекала кровью и при этом улыбалась. Не вымученно, не сквозь боль, а спокойно, будто перед ней стоял не адвокат по темным делам, а старый знакомый на дружеской встрече.

Я отложил договор о разделе имущества между двумя оборотнями, который читал уже третий час, и посмотрел на нее внимательнее. Рукав пальто был разрезан от локтя до плеча, из-под ткани сочилось темное, почти черное в свете настольной лампы. Крови вытекло достаточно, чтобы человек упал в обморок на пороге. Она стояла ровно.

– Мне сказали, вы берете дела, от которых отказываются все остальные, – произнесла она. Голос дрожал ровно настолько, чтобы быть похожим на страх, и ни каплей больше.

– Смотря какие дела. Присядьте, пока не испортили паркет.

Она села в кресло для посетителей, аккуратно, как будто не истекала кровью на дорогую обивку, и протянула мне руку ладонью вверх. Жест был отработанный, из тех, что показывают в фильмах про переговоры с вампирами: вот я, безоружна, доверяю вам первый ход.

Я взял ее запястье, не касаясь раны, и потянул носом воздух. Профессиональная привычка, которую я не афиширую перед клиентами из числа живых. Кровь пахла железом, солью, немного корицей от духов, и еще чем-то, чему я не мог подобрать название. Не человек. Не совсем оборотень. И совершенно точно не тот запах, который я ожидал бы от наследницы старого клана.

– Как вас зовут?

– Есения Вершинина.

Я отпустил ее руку чуть быстрее, чем следовало для вежливости.

Фамилию Вершинины в этом городе знали все, кто хоть раз имел дело с Ночным судом. Старейший клан, три века земель, недвижимости и договоров, которые пережили две революции и одну перестройку. Полгода назад глава клана, Ядвига Вершинина, отошла в мир иной способом настолько скучным для вампира ее возраста, что об этом до сих пор шептались: заснула и не проснулась. Наследство должно было отойти ее единственному признанному внуку, Всеволоду. Вопрос закрыли, документы подписали, все разошлись довольные.

Дочь Ядвиги и предполагаемая мать этой женщины пропала двадцать лет назад вместе с грудным ребенком и с тех пор считалась мертвой. Вместе с ребенком, если быть точным.

– Вы понимаете, что это заявление стоит вам либо огромного наследства, либо очень быстрой смерти, – сказал я. – Обычно оба варианта случаются в такой последовательности.

– Уже случились. – Она кивнула на свою руку. – Час назад на меня напали у метро. Мужчина с ножом, серебряным, между прочим, что для обычного грабителя странно. Я побежала. Ваш офис горел светом в такое время, я не выбирала, мне было все равно, к кому стучаться.

Ложь тут была, я чувствовал ее почти физически, как электрический ток по коже. Не вся история: ложь была в одной детали, но в какой именно, я пока не понимал.

Дверь без стука открылась, и в кабинет ввалилась Лика, моя секретарша, с двумя чашками чая и с лицом человека, который слышал каждое слово через тонкую перегородку и уже все для себя решил.

– Я вызвала бы скорую, но у нас же не принято, да? – Она поставила чашки на стол, одну перед гостьей, вторую – демонстративно подальше от меня, потому что запах свежей крови в маленьком помещении для меня испытание, а не подарок. – Матвей Игоревич, у нее рука. Настоящая рука с настоящей кровью. Может, аптечку?

– Принеси, – сказал я, не отрывая взгляда от Есении. – И зашей мне потом счет от химчистки, если она решит показать характер и упасть в обморок на кресло.

Лика фыркнула и вышла, забрав с собой немного той наэлектризованности, что повисла в комнате.

Я работал в этом городе адвокатом по делам сверхъестественных существ уже сорок семь лет, из них тридцать в качестве вампира (обращение случилось, когда мне было тридцать пять, и с тех пор возраст в паспорте стал художественным приемом, а не фактом). За эти годы через мой кабинет прошли оборотни, обвиненные в убийствах, которых они не совершали, ведьмы, которых пытались лишить лицензии за конкуренцию, и один призрак, судившийся с застройщиком за снос своего дома. Дела о наследстве кланов я не брал принципиально. Слишком много крови, слишком мало правды. Слишком много совпадений с моей собственной историей, о которой я не рассказывал даже Лике.

Но женщина с ножевой раной и запахом, которого не должно было существовать, ломала мой принцип прямо на моих глазах.

– Зачем вам адвокат сейчас, а не завтра? Раненая, среди ночи?

– Потому что через семь дней в Ночном суде назначен Кровный обряд. Проверка родства по старому протоколу, единственный способ признать претендента законным наследником, если нет живых свидетелей рождения. Мне нужно, чтобы к этому дню я была еще жива и чтобы у меня был кто-то, кто заставит суд соблюдать процедуру, а не просто выдаст решение, которое устраивает Всеволода.

Она произнесла имя двоюродного брата без запинки, с легкой горечью, будто знала его лично, а не по слухам из газет.

– Вы уже встречались с ним?

– Один раз. На похоронах бабушки, куда меня, разумеется, никто не приглашал. Я стояла за оградой кладбища. Он подошел сам, посмотрел на меня и сказал одну фразу.

– Какую?

– «Ты опоздала на двадцать лет и на одну жизнь». А потом улыбнулся точно так же, как я сейчас, наверное. – Она действительно улыбалась, но за этой улыбкой пряталось что-то холодное, отточенное годами тренировки не показывать лицом ничего лишнего.

Лика вернулась с аптечкой, и следующие несколько минут в кабинете было тихо, если не считать шороха бинтов и тихого шипения антисептика. Я смотрел, как затягивается порез на предплечье Есении: слишком быстро для человека, но заметно медленнее, чем у настоящего вампира моего возраста и даже моложе. Регенерация была, но неправильная, будто организм заимствовал чужой механизм и не до конца его освоил.

– У вас есть документы, подтверждающие личность матери? Свидетельство о рождении, фото, что угодно?

– У меня есть медальон. – Она достала из-под воротника цепочку с потемневшим серебряным кругом, на котором был выгравирован герб клана – ворон с ветвью в клюве. – И есть человек, который вырастил меня и утверждает, что забрал у умирающей женщины двадцать лет назад вместе с этим медальоном и запиской с одним словом: спрячь.

– Где сейчас этот человек?

Она впервые замялась.

– Умер три месяца назад. От старости, ничего подозрительного. Простите, что не могу предъявить живого свидетеля по заказу.

Сарказм в ее голосе понравился мне больше, чем следовало для клиентки, которую я еще даже не согласился защищать.

Я взял медальон, повертел в пальцах. Серебро старое, гравировка настоящая, патина ложится десятилетиями, ее не подделать за один вечер. Но медальон можно украсть, купить, выменять. Медальон, это не доказательство крови.

– Договоримся так. Я не берусь представлять вас в суде, пока не проверю историю сам. Есть способы установить родство точнее старого обряда, просто клан ими не пользуется из принципа – предпочитает ритуалы науке. Мне нужны сутки.

– У меня, возможно, нет суток. – Она кивнула на перевязанную руку.

– Тогда переночуете здесь, в приемной есть диван, а Лика умеет злобно смотреть на посторонних, что отпугивает большинство проблем не хуже сигнализации.

Лика из угла кабинета издала звук, средний между смешком и предупреждением.

Есения выдержала мой взгляд дольше, чем выдерживало большинство живых людей, попадавших ко мне на прием. Не потому что была храброй: я видел храбрость сотни раз, она выглядит иначе, суетливее. Это было спокойствие человека, которому уже нечего терять, и это меня тревожило больше ножевой раны.

– Хорошо, – сказала она. – Но у меня встречное условие. Если завтра выяснится, что я самозванка, вы не сдадите меня клану. Просто откажетесь от дела и забудете мое лицо.

– А если выяснится, что вы настоящая наследница?

– Тогда, наверное, вам придется меня защищать всерьез. От человека, который уже пробовал меня убить один раз за один вечер.

В этот момент зазвонил телефон на столе, не мобильный, а старый, тяжелый аппарат, который я держал для линии, известной только клиентам определенного рода. Номер на экране принадлежал моему знакомому в моргу при третьей городской больнице, человеку, с которым мы обменивались информацией годами на условиях полной взаимной слепоты.

– Матвей, – сказал он без приветствия, и по его тону я сразу понял, что разговор будет не о погоде. – Ты просил сообщать про все, что связано с фамилией Вершинины. Полчаса назад из Москвы-реки достали тело. Молодая женщина, особые приметы совпадают с ориентировкой, которую разослала охрана клана еще утром. При ней документы на имя Есении Вершининой. Опознание проведут завтра, но экспертиза по украшениям и зубной карте уже готова, и она положительная. Твоя пропавшая наследница нашлась. Мертвой.

Я медленно повернул голову и посмотрел на женщину, сидящую в кресле напротив с перевязанной рукой, серебряным медальоном на груди и лицом, на котором впервые за весь разговор проступило настоящее удивление, не страх, а именно удивление, острое, неподдельное, как у человека, которому только что сказали, что его собственные похороны уже назначены на завтра.

– Что случилось? – спросила она, увидев мое лицо.

Я положил трубку, не ответив собеседнику в морге ни слова.

– Час назад из реки достали тело девушки с вашими документами и вашим лицом, если верить приметам, – сказал я. – Опознание готово. Официально Есения Вершинина мертва.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, и не смогла произнести ни звука.

А я, глядя на нее, впервые за весь вечер задал себе вопрос, ответа на который у меня не было и который делал это дело либо самым простым, либо самым опасным за все сорок семь лет моей практики: если в реке лежит настоящая Есения Вершинина, то кто, во имя всех ночных судов этого города, сидит сейчас в моем кресле и истекает моей кровью на мою совесть.