Труп для допроса
Труп открыл глаза раньше, чем должен был, и Вера едва успела зажать себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть на весь морг.
Часы на стене показывали три ночи. По документам она уже час как должна была спать дома, а не сидеть на холодном кафеле рядом с телом Олега Прядина, тридцати двух лет, найденного повешенным в собственной ванной четыре дня назад. Официальная версия следствия: самоубийство на нервной почве перед процессом. Личная версия Веры: кто-то очень постарался, чтобы эта версия выглядела правдиво.
На запястье у нее второй час горел браслет из потемневшего серебра, единственная вещь, которую мать оставила ей не в наследство, а в наказание. Браслет позволял говорить с мертвыми один раз на тело и один вопрос, не больше. За второй вопрос счетчик выставлял отдельную цену, и однажды Вера уже расплатилась тремя днями без единого воспоминания о собственной жизни. С тех пор она берегла эту силу как последний патрон в стволе.
Ведьмовской совет запретил разговоры с мертвыми еще при бабушке, и запрет с тех пор только ужесточили: любой доказанный случай означал пожизненное лишение лицензии, а для консультанта при полиции это означало и увольнение, и уголовное дело за использование неучтенной магии в государственном учреждении. Вера знала это лучше многих, потому что полгода назад инспектор совета уже приходил к ней с проверкой после анонимного доноса, и с тех пор она чувствовала на затылке чужой взгляд каждый раз, стоило достать браслет из шкатулки. Сегодня взгляда не было. Или был, просто она слишком устала, чтобы его заметить.
Мертвецкая пахла хлоркой и чем-то сладковатым, что не выветривалось из этих стен никогда, сколько ни проветривай. Лампа под потолком мигала через раз, и в этом рваном свете лицо Прядина казалось живее, чем должно было быть у человека на четвертые сутки после смерти.
Веки Прядина дрогнули снова, будто он силился разлепить их против воли собственного тела.
Кто, шепнула Вера одними губами, наклоняясь так близко, что почувствовала холод, идущий от кожи трупа.
Губы Прядина шевельнулись. Звук вышел не голосом, а хрипом сквозь мертвые связки, и все же Вера разобрала два слога.
Ключ.
Больше он не сказал ничего. Веки опустились обратно, и рука, которую Вера держала за запястье, обмякла окончательно, будто из нее вытащили последнюю нитку.
Дверь морга скрипнула.
Вера вскочила так резко, что чуть не смахнула лоток с инструментами, и обернулась на звук шагов. В проеме стоял капитан Игорь Ланской, в расстегнутой куртке поверх домашней футболки, с таким лицом, будто всю дорогу от дома репетировал фразу и она ему не нравилась.
— Труп разговаривает, — сказал он не как вопрос.
— Мертвые не разговаривают, — ответила Вера, пряча руку с браслетом в карман халата. — Иногда тело на четвертые сутки дает посмертный спазм связок. Это нормально.
— Вера Дмитриевна, я слышал слово. Одно слово, но я его слышал.
Она посмотрела на него так, как смотрела на всех, кто пытался поймать ее на слове: спокойно, чуть скучающе, будто речь шла о чем-то менее интересном, чем прогноз погоды.
— Тебе показалось от недосыпа. Что ты вообще делаешь здесь в три часа ночи.
— То же самое, что и ты. Дело не дает спать. — Ланской подошел ближе, глянул на тело, потом снова на нее. — Прядин был главным свидетелем по Северному тресту. Через четыре дня суд. Без его показаний обвинение рассыпается, и тут он вешается в ванной без единой предсмертной записки, зато с идеально ровным узлом, который вяжут либо мастера, либо люди, которым помогли.
— Значит, ты тоже думаешь, что это не самоубийство.
— Я думаю, что консультант отдела, которую мне навязали сверху три месяца назад, приходит в морг ночью без разрешения и стоит над телом так, будто ждет от него ответа. Обычно в такой позе либо молятся, либо допрашивают.
Вера могла соврать. Врать она умела отлично, честно наработанным навыком за десять лет жизни, в которой слово ведьма произносить вслух было так же опасно, как слово бомба в самолете. Но взгляд у Ланского был не подозрительный, а усталый, а усталость в три ночи развязывает языки лучше самого умелого допроса.
— У него на горле метка, — сказала она вместо всего остального. — Ты читал заключение эксперта целиком?
— Странгуляционная борозда от веревки. Что там еще смотреть.
— Под бороздой. Маленький ожог, треугольный, со стертыми краями, эксперт списал его на трение петли. Это не от петли, Игорь. Это черная метка, ее ставят, когда забирают у человека способность назвать имя того, кто его убил.
Ланской молчал секунду дольше, чем положено человеку, который в магию не верит.
— Ты серьезно.
— Абсолютно. И такую метку не ставит любитель с курсов из интернета. Ее ставит ведьма не ниже второй лицензии, а таких в Москве восемнадцать человек, я знаю всех по именам, и ни одна не работает бесплатно.
— Кто-то заплатил ведьме, чтобы заткнуть свидетеля перед процессом.
— Кто-то заплатил ведьме, чтобы заткнуть его так, чтобы даже я с браслетом не смогла вытащить имя. Метка блокирует прямой ответ. Я спросила, кто его убил. Он не ответил на вопрос. Он сказал слово.
— Какое.
Вера помолчала. Само слово без контекста не значило почти ничего, а контекста у нее не было, только два слога и ощущение, что за ними стоит что-то крупнее одного дела.
— Ключ.
Ланской достал телефон, открыл заметку, прочитал, нахмурился сильнее.
— При осмотре у Прядина не нашли ключей от квартиры. Соседка видела его накануне вечером, он запирал дверь на выходе, значит, ключи были при нем. В протоколе они не значатся.
— Значит, кто-то их забрал.
— Или он их спрятал. — Ланской посмотрел на нее в упор. — У меня к тебе два вопроса, и мне нужны настоящие ответы, а не те, которыми ты обычно кормишь начальство и журналистов. Первый: откуда у гражданского консультанта запрещенный законом ритуал общения с мертвыми и почему я узнаю об этом только сейчас, спустя три месяца совместной работы.
— Долгая история.
— У нас есть время. Тело до утра никуда не денется.
— А второй вопрос?
Ланской чуть улыбнулся, устало и совсем не зло, и от этой улыбки у Веры стало неуютно под ребрами, там, где обычно живет предчувствие беды или кое-чего похуже.
— Второй вопрос: почему ты сама, без напарника, без прикрытия, в три часа ночи. Если тут действительно замешана ведьма второго уровня, а ты пришла одна с бабушкиным браслетом, значит, дело для тебя не просто дело.
— Прядин однажды вытащил мою сестру из-под статьи, которую она не заслуживала, — сказала Вера. Это была правда, редкая гостья в ее рту в разговорах с полицией. — Он был свидетелем по чужому процессу и заодно спас незнакомого человека, потому что не смолчал. Я подумала, что должна ему хотя бы попытку.
Ланской смотрел на нее еще секунду, потом кивнул, будто закрыл какую-то графу в невидимом протоколе.
— Хорошо. Тогда с этой минуты работаем вместе, и без ночных вылазок за моей спиной. Второе повторение фокуса с браслетом без меня, и я подам рапорт, даже если придется объяснять начальству слово ведьма в официальном документе.
— Заманчивая перспектива для твоей карьеры.
— Заманчивее, чем хоронить тебя следующим номером в этом деле.
Он произнес это ровно, без нажима, но Вера отчего-то поверила, что он не шутит и не набивает себе цену. Странное чувство для человека, знакомого с ней три месяца исключительно по протоколам осмотра.
Они вышли из морга в коридор, где горела единственная лампа дневного света и пахло растворимым кофе из автомата у стены. Ланской налил два стакана, один протянул ей молча, будто это было решено давно и без обсуждений. Кофе был отвратительный, кислый и слишком горячий, но Вера обхватила стакан обеими руками просто ради тепла.
— Три месяца, — сказал он, не глядя на нее, разглядывая треснувший кафель под ногами. — Три месяца я думал, что твой дар это просто чутье. Хорошая интуиция, насмотренность, может, знакомства в нужных кругах. А оказывается, ты в буквальном смысле разговариваешь с трупами и молчишь об этом, потому что боишься собственного совета больше, чем моего начальства.
— Твое начальство меня уволит. Совет отберет то немногое, что у меня осталось от матери, и вычеркнет из всех реестров так, что я не смогу колдовать даже чайник вскипятить без бумажки. Это разные уровни страшно.
— Тогда зачем так рисковать ради человека, которого ты видела дважды в жизни?
Вера не сразу нашла слова. Она смотрела в стакан с кофе, будто там могла найтись подсказка получше, чем в собственной памяти.
— Потому что если начинаешь считать, чья жизнь стоит риска, а чья нет, очень быстро остаешься без единого человека, ради которого стоило бы вообще что-то делать. Прядин не был святым. Он воровал по мелочи из той же схемы, за которую в итоге и решил свидетельствовать. Но перед судом он позвонил моей сестре и предупредил ее держаться подальше от одного человека, потому что видел то, что не должен был. Это стоило ему нервов и, кажется, в итоге жизни.
— Тогда для начала объясни мне про ключ, — сказал Ланской, убирая руки в карманы куртки. — У Прядина был сейф в банке?
— Не было. Но у него был блокнот. — Вера достала из сумки прозрачный пакет с уликой, который забрала из квартиры покойного по договоренности с криминалистом, задолжавшим ей услугу. — Обычная записная книжка, кожаная обложка, четверть страниц исписана номерами и суммами. И список из трех строк на последней странице.
Она раскрыла блокнот через пленку пакета и повернула к свету.
Первой строкой шло имя главного бухгалтера Северного треста, человека, который вел двойную бухгалтерию для схемы с госзакупками. Вторым номером был вычеркнут жирной чертой сам Прядин, будто кто-то методично закрывал пункты списка. Третьей строкой значился адрес, от которого до дежурки Ланского было пятнадцать минут пешком.
Вера прочитала его дважды, чтобы убедиться, что не ошиблась.
Это был ее собственный адрес.
— Что там? — спросил Ланской, увидев, как у нее меняется лицо.
Вера не ответила сразу. Она смотрела на строчку, выведенную аккуратным почерком мертвеца, и думала о том, что бухгалтер треста не отвечает на звонки уже шестой час, если верить сводке дежурной части, которую она украдкой прочитала на экране телефона у Ланского минуту назад.
Список был не закончен. Он продолжался.
И третьим в нем стояла она сама.
— Мне нужно, чтобы ты позвонил дежурному прямо сейчас, — сказала она наконец, и голос впервые за ночь дрогнул. — Бухгалтеру Северного треста. Если он не берет трубку шестой час, у нас, возможно, есть еще одна ночь, чтобы понять, кто ставит метки, прежде чем очередь дойдет до третьего имени в этом блокноте.
— А третье имя чье? — Ланской уже набирал номер дежурного, но остановился, услышав тишину вместо ответа.
Вера захлопнула пакет с уликой и впервые за долгое время пожалела, что у нее нет второго вопроса для мертвеца, потому что первый оставил ей ровно столько правды, чтобы понять: следующей целью была она.