Часовня северного двора
Второй колокол ударил, когда Кирилл уже стоял в тени галереи и смотрел на часовню через пустой двор. Он пришел раньше на полчаса, обошел стены снаружи, нашел два окна с выбитыми рамами и одну заколоченную дверь со стороны кладбища. Главный вход был приоткрыт. Изнутри не пробивалось ни огонька.
Северный двор считался заброшенным. Часовню закрыли еще при прежнем ректоре после того, как в ней обвалилась часть свода, и с тех пор адепты ходили сюда только на спор, рассказывать друг другу про призрак монаха, который якобы бродит между скамьями и считает свечи. Кирилл в призраков не верил. Живые пугали его куда больше.
Он пересек двор по краю, ступая на плиты, а не на гравий, и вошел в часовню боком, прижимаясь к косяку.
Внутри пахло сыростью и старым воском. Лунный свет падал через пролом в своде на середину нефа, выхватывая из темноты полосу пыльных скамей и алтарь с пустым подсвечником. Дальше, за алтарем, чернела деревянная исповедальня с резной решеткой.
– Ты пришел один, – сказал голос из исповедальни. – Хорошо. Значит, ты умнее, чем был твой отец.
Голос был странный. Не мужской и не женский, плоский, как если бы человек говорил через кусок ткани, пропитанный чем-то горьким. Кирилл слышал про такие зелья: они глушат тембр и делают любую речь похожей на шепот из колодца.
– Выходи, – сказал Кирилл. – Я не разговариваю с деревянными ящиками.
– Разговариваешь. Потому что у ящика есть то, чего нет у тебя. – За решеткой что-то шевельнулось. – Имя человека, который пять лет назад написал письма, найденные в кабинете твоего отца. Те самые письма к врагам короны, за которые отцу отрубили голову. Ты ведь никогда их не видел. Тебе было двенадцать, тебя на суд пустили только слушать.
Кирилл остановился в трех шагах от исповедальни. Под плитами пола он чувствовал землю, плотную, холодную, послушную. Одно движение, и пол вздыбится гребнем, как на арене. Но гребень не достанет того, кто сидит за досками, не проломив их, а проломив, он может убить собеседника раньше, чем тот что-нибудь скажет.
– Откуда тебе известно, кто я?
– Я стоял в толпе на площади. Я видел мальчика, которого слуги держали за плечи, чтобы он не рванулся к эшафоту. У тебя тогда было то же лицо, что сегодня на арене, когда ты увидел перстень. Люди меняют имена, но не лица.
«Человек в плаще с гербом», вспомнил Кирилл. Тот, кто стоял в толпе и не сказал ни слова. Он держал голос ровным.
– Значит, ты Острожский.
– Острожских нет. Хроники это подтверждают. – В голосе из-за решетки мелькнуло что-то похожее на усмешку. – Есть только башня с тремя зубцами, которую носят те, кому ее дают. Слушай внимательно, Ястребов, времени у нас мало. Письма, за которые казнили твоего отца, были запечатаны его печатью. Ястреб на щите. Настоящий оттиск, судьи проверяли. Только печать была не его. Ее вырезали по слепку и носили в другом перстне, под другим гербом. Под башней.
Кирилл почувствовал, как пол под ногами на миг стал мягким, будто земля откликнулась на его сердце раньше, чем он сам понял, что происходит. Он сжал кулаки, и земля замерла.
– Перстень Глеба.
– Перстень Глеба. С обратной стороны печатки, под башней, вырезан твой ястреб. Кто держит этот перстень, тот держит единственное доказательство, что твой отец не писал никаких писем. – Пауза. – Принеси его мне. Сними с руки Романовского, как сумеешь. Ты ловкий, я видел. А взамен получишь имя того, кто приложил печать к воску.
– Если это доказательство, я отнесу его в королевский суд, а не тебе.
– И кто тебя выслушает? Беглый сын изменника под чужим именем с запрещенной магией в крови? – голос стал жестче. – Тебя казнят раньше, чем секретарь суда закончит читать твое прошение. А перстень потеряется в архиве. Такие вещи всегда теряются в архивах. Нет, Ястребов. Сначала имя. Потом ты сам решишь, кому и как мстить.
Правда и ложь. Кирилл отдал бы сейчас год жизни за каплю крови этого человека на пальце. Но за решеткой было темно, а кровь не проливается сама по себе, от одних слов.
– Почему ты сам не заберешь перстень? Раз знаешь, где он.
– Потому что меня Глеб знает в лицо, – сказал голос, и за этими словами последовала короткая тишина, в которой Кирилл понял, что собеседник сказал лишнее. Тот тоже понял. Доски исповедальни скрипнули.
Входная дверь часовни ударилась о стену.
– Соколов! – голос Глеба Романовского прокатился по нефу, отразился от свода и вернулся эхом. – Я знал, что ты сюда пойдешь. Кому ты тут назначил встречу?
Все случилось одновременно. Дверца исповедальни распахнулась, темная фигура в длинном плаще с капюшоном метнулась к боковому проходу, где за колонной была заколоченная дверь на кладбище. Кирилл ударил ладонью об пол, не думая, и земля отозвалась: плиты вздыбились невысоким валом поперек прохода. Фигура перепрыгнула его с такой легкостью, какой не бывает у стариков, но край плаща зацепился за острый излом камня. Кирилл рванулся следом, схватил ткань, дернул.
Человек в капюшоне развернулся и ударил. Не магией, просто рукой, коротко и точно, в горло. Кирилл успел убрать голову, удар пришелся в скулу, в глазах вспыхнули искры. Он не выпустил плащ. Второй рукой он подхватил с пола острый обломок плиты и полоснул наугад, по руке, державшей капюшон у лица.
Незнакомец зашипел. Ткань рукава треснула. Потом плащ вырвался из пальцев Кирилла, заколоченная дверь хрустнула под плечом, и фигура исчезла в темноте кладбища, где могильные камни стояли, как зубы.
Кирилл остался стоять на коленях у колонны, тяжело дыша. В левой руке у него был клок ткани, оторванный от обшлага рукава. В правой обломок плиты, на остром краю которого темнело мокрое пятно.
Шаги Глеба приблизились. Над головой вспыхнул бледный голубой огонек, маленькая молния, пойманная в кулак вместо фонаря. Глеб светил ею, как лампой.
– Кто это был?
– Не знаю, – честно сказал Кирилл и поднял клок ткани к свету.
Черное сукно, плотное, дорогое. По краю обшлага шла вышивка серебряной нитью: три тонкие полосы, одна над другой. Кирилл видел такую же сегодня утром на рукаве судьи арены и за ужином на рукавах двух преподавателей за учительским столом. Три серебряные полосы носили только магистры академии.
Глеб тоже увидел. Огонек в его кулаке дрогнул.
– Ты за мной следил, – сказал Кирилл, поднимаясь.
– Я следил за тобой с ужина. Ты взял салфетку с моего подноса. – Глеб посмотрел на правую руку Кирилла, в которой все еще был обломок плиты, и на ладонь под ним. Красное пятно за вечер не побледнело, а растеклось до запястья. – Покажи руку.
– Это ожог. На арене задело твоей же молнией.
– Моя молния оставляет белые полосы, а не красные пятна. Я знаю, как выглядят мои ожоги, я ставлю их себе сам с шести лет. – Глеб сделал шаг ближе. Огонек трещал между его пальцами. – А такой знак я видел однажды. На рисунке в отцовском кабинете. В книге о запрещенных родовых дарах, которую отец держит под замком и думает, что я не умею открывать замки.
Тишина в часовне стала такой плотной, что Кирилл слышал, как где-то на кладбище осыпается земля под ногами бегущего. Бежать за ним было поздно. Отступать тоже.
– Говори, Романовский. Раз начал.
– Магия крови Ястребовых. Касаешься чужой крови и слышишь, когда человек врал. – Глеб говорил медленно, словно проверял каждое слово на прочность. – За ужином ты взял мою салфетку. Значит, ты слышал все, что я тебе говорил. И знаешь, где я соврал.
– Про бабку, – сказал Кирилл. – И про удачу.
Глеб криво усмехнулся. Огонек в его ладони стал ярче.
– Выходит, это правда. Ты Ястребов. Сын того самого Ястребова, которого мой отец отправил на плаху. – Он замолчал. Лицо у него стало очень молодым, почти мальчишеским, и на секунду Кирилл увидел в нем не наследника рода, а парня, который весь вечер боялся того же, что и он сам. – Знаешь, что самое смешное? Отец дал мне этот перстень месяц назад. Сказал: носи, не снимай, и если кто-то в академии узнает герб, запомни лицо и сразу пиши мне. Я спросил, что делать, если кто-то узнает. Он не ответил. Он побелел. Я никогда не видел, чтобы отец боялся. А тут он боялся так, что у него тряслись руки, когда он надевал на меня эту проклятую печатку.
– Ты ему написал?
– В обед. Сразу после боя. – Глеб выдохнул. – Одно слово: Соколов.
Кирилл закрыл глаза на мгновение. Потом открыл.
– Где перстень сейчас?
– Не у меня. Я снял его после боя, как только ушел с арены. Он жег мне палец. – Глеб сунул руку за ворот и вытащил тонкую цепочку. Перстень висел на ней, черненое серебро, башня с тремя зубцами. – Ладно. Не жег. Мне просто хотелось, чтобы он был подальше от кожи.
– Переверни печатку.
Глеб непонимающе посмотрел на него, но перевернул. Молния над ладонью осветила обратную сторону. Печатка была толще, чем казалась, и сбоку, у самого ободка, едва заметной тонкой линией шел шов. Глеб поддел его ногтем. Пластинка с башней сдвинулась, как крышка табакерки, и под ней, вырезанный в серебре зеркально, чтобы оттиск на воске выходил прямым, распахнул крылья ястреб на щите.
Родовая печать Ястребовых. Та, что висела у отца на поясе в тот вечер, когда за ним пришли. Только отцовская была золотой. А эта серебряная и чужая.
Глеб смотрел на нее так, словно держал на цепочке живую змею.
– Что это значит? – хрипло спросил он.
– Это значит, что письма моего отца запечатал кто-то другой. Этой вещью. – Кирилл не узнал собственный голос. – И что твой отец знал об этом, раз прятал ее у себя пять лет. А месяц назад решил, что пора выпустить ее на свет и посмотреть, кто из мертвых откликнется.
– Мой отец не подделывал писем, – сказал Глеб. Слишком быстро.
– Тогда зачем он побелел?
Глеб не ответил. Он застегнул пластинку, спрятал перстень обратно за ворот и долго стоял молча, глядя на пролом в стене, за которым исчез человек с магистерскими полосами на рукаве.
– Я не пойду к ректору, – сказал он наконец. – Пока. Но и перстня тебе не отдам. Он теперь единственное, что у меня есть против отца, если он виноват. И единственное, что есть у тебя, если виноват кто-то другой.
– Этот, в капюшоне, хотел, чтобы я снял перстень с тебя и принес ему.
– Значит, он придет за ним сам. – Глеб погасил огонек, и в темноте его голос прозвучал ровнее. – Пусть приходит. Мне тоже надо знать, почему отец боится.
Они вышли из часовни разными дорогами, не сговариваясь. Кирилл вернулся в казарму под утро, завернул обломок плиты с засохшим пятном в чистый носовой платок и спрятал его на самое дно сундука, под сменное белье. Касаться этой крови сейчас он не смел: второй знак на руке, поверх первого, не сойдет и за неделю. Но кровь не выветривается. Она подождет.
Он лег, не раздеваясь, и провалился в короткий сон без картинок.
Разбудил его Дрозд, трясущий за плечо так, будто в казарме пожар.
– Вставай, Соколов, беда. Объявление в главной галерее, весь курс уже там. – Дрозд был бледен до зелени. – Завтра в полдень общая проверка родовых даров для первого курса. Всех, без исключения. Под присягой, с кровью на камне.
Кирилл сел. Правая ладонь под одеялом горела ровным жаром.
– С чего вдруг? Проверку проводят в конце года.
– Так там написано. Приказ ректора, по представлению короны. – Дрозд сглотнул. – Будто бы в академии укрывается адепт с запрещенной магией. А в комиссию, знаешь, кто вписан первым?
Кирилл знал раньше, чем Дрозд договорил. Он посмотрел на свою ладонь. Красное пятно за ночь поднялось по запястью на два пальца выше манжеты.
– Барон Аркадий Романовский, – прошептал Дрозд. – Приехал на рассвете. Говорят, он уже в кабинете ректора и спрашивал список адептов, которые вчера выиграли вступительные бои.