Испытательный стенд

Стенд для испытания турбины взорвался за секунду до того, как я должен был снять последние показания, и взрывной волной меня швырнуло через весь пролет цеха на бетонный пол.

Я открыл глаза в дыму, с ноющим затылком и звоном в ушах, и первая связная мысль была совершенно не про турбину: я лежал на полу советского механического цеха тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, в теле человека по имени Виктор Соколов, инженера конструкторского бюро закрытого города Заозерск-14, хотя двадцать минут назад засыпал в своей квартире в две тысячи двадцать шестом, инженером совсем другого профиля, звали меня Данила Ковалев, и умирать я точно не планировал.

Тело как то договорилось само с собой не паниковать, потому что паника здесь стоила бы жизни: вокруг метались люди в промасленных спецовках, кто то кричал про пожарную бригаду, кто то тащил к выходу обгоревшего парня из бригады монтажников, и запах гари мешался с тяжелым химическим духом сгоревшего масла.

Ко мне подбежала молодая чертежница Люся Верейкина из соседнего отдела, вечно перепачканная тушью для чертежей, теперь бледная как мел, и попыталась поднять меня за плечо, хотя сама была вдвое легче.

— Виктор Дмитриевич, вы целы, — почти всхлипнула она. — Я думала, вас там придавило совсем.

— Цел, Люся, иди лучше помоги вынести Прохорова, — сказал я, кивая на монтажника на носилках, и с удивлением поймал себя на мысли, что имя и отчество Виктора Соколова вылетели у меня совершенно естественно, будто я произносил их всю жизнь, а не третий месяц подряд донашивал чужую личность вместе с чужим телом.

За два месяца в этом времени я успел выучить, что здесь никто никуда не спешит с медициной так, как я привык в своем веке: скорая помощь приехала бы через пять минут в моей прежней жизни, а здесь пришлось ждать заводского фельдшера, который появился с чемоданчиком только через четверть часа после взрыва, пока Немов сам зажимал полотенцем рану на голове обгоревшего Прохорова.

— Соколов, живой? — надо мной склонился крупный мужчина в очках с толстой роговой оправой, главный конструктор бюро Аркадий Петрович Немов, седой уже в свои пятьдесят два, с вечно прищуренным от чертежей взглядом. — Не шевелись, сейчас медиков позовут.

— Живой, — прохрипел я, садясь вопреки его совету, потому что затылок болел, но руки и ноги слушались. — Что со стендом?

— Разнесло к чертям половину испытательного контура, — мрачно ответил Немов. — Хорошо, хоть корпус турбины удержал основной взрыв внутри кожуха, иначе бы не нас с тобой сейчас откачивали, а хоронили бы весь пролет.

Я огляделся внимательнее, пока санитары укладывали обгоревшего монтажника на носилки. Испытательный стенд номер три, тот самый, на котором последние два месяца гоняли опытный образец турбовального двигателя для нового транспортного вертолета, теперь напоминал развороченную консервную банку: обшивка кожуха разорвана лепестками наружу, лопатки турбины разбросаны по всему периметру огороженной площадки, и среди них, там, где раньше был датчик температуры выхлопа, чернела воронка, слишком аккуратная и слишком глубокая для обычного разрыва металла от избыточного давления.

Инженерная память, та самая, что осталась от Виктора Соколова вперемешку с моими собственными знаниями из будущего, уверенно подсказывала: турбины такого типа взрываются либо от разрушения лопатки на скорости с последующим лавинообразным разносом ротора, либо от превышения температуры газов при отказе системы охлаждения. Ни то ни другое не оставляет ровной воронки диаметром в ладонь точно под датчиком, будто кто то заложил туда заряд размером с пуговицу.

— Аркадий Петрович, — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — вы позволите осмотреть место крепления датчика температуры до того, как площадку начнут разбирать?

Немов посмотрел на меня удивленно, будто не ожидал такого вопроса от человека, которого только что откинуло взрывом на десять метров.

— Зачем тебе датчик, когда вся турбина в клочья? Комиссия из министерства и без нас разберется, что там было причиной.

— Именно поэтому и хочу посмотреть сейчас, — ответил я. — Пока комиссия из министерства не приехала и не решила, что виноват просто конструктивный просчет бюро.

Что то в моем тоне заставило Немова прищуриться сильнее обычного и коротко кивнуть.

Мы подошли к воронке вдвоем, аккуратно обходя еще дымящиеся обломки. Вблизи стало заметно то, что издалека сливалось с общей копотью: край воронки был оплавлен ровным, почти правильным кругом, будто металл проели не осколки турбины, а что то куда более сосредоточенное и направленное.

— Это не похоже на разрушение от перегрузки, — сказал я, присев на корточки. — Направленный оплав, локальный, без следов усталостной трещины вокруг. Так ведет себя металл под воздействием точечного заряда, а не под давлением рабочих газов.

— Ты хочешь сказать, кто то заложил взрывчатку прямо в датчик, — медленно произнес Немов, и в его голосе прозвучало не недоверие, а скорее тяжелое узнавание человека, который давно подозревал нечто подобное, но боялся произнести это вслух первым.

— Я хочу сказать, что комиссия из министерства найдет здесь либо конструктивную ошибку бюро, либо диверсию, — ответил я, — и от того, какой из этих двух ответов они выберут, зависит, закроют бюро с формулировкой о вредительстве, или продолжат финансирование проекта после устранения причины.

Слово вредительство в этом времени и в этом месте весило куда тяжелее, чем в моем родном две тысячи двадцать шестом. Инженерная память Виктора Соколова хранила достаточно историй про то, чем заканчивались подобные обвинения десятилетием раньше, и хотя сейчас были не те годы, осторожность в разговорах о саботаже въелась в местных так же прочно, как гарь в спецовки.

Немов быстро огляделся, убедился, что рядом никого нет, кроме нас двоих у самой воронки, и понизил голос до почти неразличимого шепота.

— Если это диверсия, Соколов, тебе лучше молчать про свою находку до моего личного распоряжения, — сказал он. — Здесь замешан не только наш институт. Полгода назад на смежном предприятии в Прикамье точно так же взорвался стенд с похожей системой охлаждения, только там списали все на человеческий фактор и уволили технолога. Я тогда читал заключение комиссии и не поверил ни одному слову.

— Думаете, это связано?

— Не думаю, — сказал Немов жестко. — Уверен. Только доказать не мог, потому что улики каждый раз исчезали быстрее, чем успевали дойти до серьезной экспертизы. А теперь у нас на руках воронка, до которой министерская комиссия еще не добралась.

— Кто был тот технолог, которого уволили в Прикамье? — спросил я.

— Голованов, толковый был инженер, я с ним на одной кафедре учился, — ответил Немов, и в его голосе прозвучала застарелая горечь. — После увольнения его больше никто на работу по профилю не взял, уехал куда то в область простым слесарем. Я писал ему через полгода, письмо вернулось без ответа, а еще через месяц мне намекнули по партийной линии, чтобы я эту переписку прекратил и вопросов не задавал. С тех пор молчу, потому что молчание оставляет хотя бы возможность работать дальше.

— А если сейчас все повторится с нами?

— Тогда я хочу успеть узнать правду раньше, чем меня заставят замолчать так же, как Голованова, — сказал Немов и посмотрел на меня прямо, без прежней профессорской мягкости во взгляде. — Поэтому и прошу: что бы ты ни нашел, сначала неси мне, а не в первый отдел.

Он достал из кармана перепачканного маслом пиджака сложенный вчетверо носовой платок, присел рядом со мной и осторожно, будто саперной лопаткой, начал разгребать копоть вокруг края воронки самодельным пинцетом из согнутой канцелярской скрепки. Через минуту работы что то тускло блеснуло в пепле, и Немов аккуратно вытащил находку на свет.

Это была маленькая, размером с ноготь мизинца, металлическая пластинка неправильной формы, оплавленная с одного края, но сохранившая на другом краю ряд микроскопических контактных дорожек, слишком тонких и правильных для любой известной мне из обеих жизней технологии тысяча девятьсот семьдесят четвертого года.

Я взял пластинку у Немова из рук, повернул к свету, и по спине пробежал холодок, куда более неприятный, чем от взрыва.

Даже с моими знаниями инженера из две тысячи двадцать шестого я не мог с уверенностью сказать, что это. Такие плотные схемы травления на такой тонкой подложке в моем родном времени только начинали появляться в лабораторных образцах через тридцать с лишним лет после этой даты, а уж в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году подобной микроэлектроники не существовало нигде в мире, ни в Советском Союзе, ни в Америке, ни где либо еще, насколько я помнил историю техники.

— Аркадий Петрович, — сказал я тихо, стараясь унять внезапно заколотившееся сердце. — Это не диверсия обычного шпиона с обычной взрывчаткой.

— А что тогда? — Немов смотрел на пластинку с той же тревогой, что и я, хотя понятия не имел, насколько глубока настоящая причина этой тревоги.

— Тогда, — сказал я, взвешивая каждое слово, — тому, кто это сделал, доступны технологии, которых в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году не должно быть ни у кого на всей планете.

Немов долго молчал, разглядывая почерневший обломок в моей ладони, потом сжал мою руку в кулак вместе с пластинкой и оглянулся на дверь пролета, откуда уже доносились голоса приближающейся заводской охраны.

— Тогда, Соколов, — сказал он очень тихо, — эту находку комиссия из министерства не увидит никогда, потому что я не знаю, кому из них можно доверять, и подозреваю, что ты знаешь об этом больше, чем говоришь.

Я не успел ответить. В дверях пролета появился невысокий человек в сером костюме, из тех, кого на заводе называли исключительно по должности, а не по фамилии: куратор от первого отдела Артур Ильич Гребнев, всегда вежливый, всегда спокойный, и от этого куда более пугающий, чем любой крикливый начальник цеха.

— Аркадий Петрович, Виктор Дмитриевич, — произнес он ровным голосом, обводя взглядом разбитый стенд. — Комиссия министерства прибудет завтра к десяти утра. До этого времени попрошу площадку не трогать и никаких личных заключений посторонним не сообщать.

— Разумеется, Артур Ильич, — ответил Немов с профессиональной готовностью человека, который двадцать лет учился разговаривать с такими людьми ровным голосом. — Мы как раз обсуждали, что причина, скорее всего, в усталости металла на новой партии лопаток.

Гребнев кивнул, ничем не выдав, поверил он или нет, задержал взгляд на моей сжатой в кулак ладони на долю секунды дольше, чем требовалось простому осмотру, и вышел так же тихо, как появился.

Только когда его шаги стихли в конце коридора, Немов медленно выдохнул и посмотрел на меня.

Я разжал пальцы, все еще ощущая ладонью острые края пластинки, и понял, что моя вторая жизнь в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году только что перестала быть просто историей про инженера, который тайком улучшает советскую технику знаниями из будущего.

Кто то другой уже опережал меня на этом пути, и этот кто то был готов убивать, лишь бы никто не заметил, откуда у него взялись такие возможности.