Отряд с нуля

Я пришел в себя в середине удара, и меч уже входил в чужое горло.

Рука, державшая рукоять, была не моя, но подчинялась мне идеально, будто я всю жизнь ей и владел. Человек напротив захрипел, сполз с клинка на мокрую от дождя землю, и только тогда до меня дошло, что секунду назад я был майором Максимом Орловым, командиром разведроты, ехал в кабине бэтээра по разбитой дороге где то под Изюмом, а теперь стою по щиколотку в грязи чужого мира, в чужом теле, с чужим мечом в руке.

Времени удивляться не было. Слева на меня уже бежал второй, в потрепанной кожаной броне, с топором на длинной рукояти, и замахивался так, будто собирался разрубить меня пополам вместе с тем, во что я вселился.

Тело среагировало само, память рук оказалась быстрее моих новых мыслей: шаг в сторону, короткий вход под замах, клинок в бок противнику снизу вверх. Топор впустую рассек воздух там, где мгновение назад была моя голова, а сам нападавший осел рядом с первым, зажимая рану ладонью.

Я огляделся, тяжело дыша чужими легкими.

Поляна была усеяна телами. Десятка полтора человек в одинаковых бурых куртках с нашивкой волчьей головы на плече лежали вповалку среди перевернутых телег и потухших костров лагеря, а между ними, прямо посреди этой бойни, стоял я, единственный, кто еще держался на ногах.

Засада. Кто то напал на лагерь ночью, застал спящими, и судя по количеству трупов в куртках с волчьей головой, ни один из моих новых сослуживцев не успел толком проснуться. Уцелел, похоже, только тот, в чье тело меня закинуло, и то каким то чудом.

За спиной хрустнула ветка. Я развернулся, выставив клинок перед собой, но это оказался не враг, а мальчишка лет пятнадцати, тощий, весь в грязи, прижимающий к груди перевязанную культю на месте двух пальцев левой руки. Он смотрел на меня с ужасом, но не убегал.

– Ярема, ты жив, – прохрипел он. – Я думал, всех.

Ярема. Значит, так звали тело, в котором я теперь жил. Имя царапнуло по чужой памяти неожиданно теплым отзвуком, будто где то на дне сознания прежний хозяин узнал собственное имя и на секунду шевельнулся, прежде чем окончательно затихнуть.

– Кто напал? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал так, как звучал бы у человека, который тут все знает. Это была не совсем ложь: обрывки чужой памяти постепенно всплывали, будто кто то торопливо пересказывал мне краткое содержание чужой жизни.

– Люди барона Гвездича, – ответил мальчишка, которого, судя по всплывшему в памяти образу, звали Смолько, он был у отряда за поваренка и на побегушках. – Ночью, без предупреждения, без вызова на бой. Капитан говорил, у нас с бароном мир до весны.

– Значит, мир кончился раньше срока, – сказал я и наконец позволил себе оглядеть поле боя внимательнее, уже не как испуганный человек, а как офицер, привыкший считать потери и искать закономерность.

Отряд назывался "Стервятники", это я вытащил из чужой памяти вместе с общей картиной: наемная рота из тридцати с небольшим клинков, работавшая на границе земель барона Гвездича и соседнего графства, промышлявшая охраной обозов и мелкими стычками. Тридцать человек минус те, кто лежал сейчас на этой поляне, минус капитан, чье тело я нашел через несколько шагов лежащим лицом вниз с арбалетным болтом между лопаток.

Капитана звали Одинец, судя по всплывшему имени, крупный мужчина с седой бородой, и, судя по позе, в которой он умер, он единственный успел вскочить и попытаться поднять людей, прежде чем его срезали в спину.

Я перевернул тело. В спину, не в грудь. Значит, стрелявший стоял среди своих, за спиной капитана, а не среди нападавших спереди.

– Смолько, – позвал я, – кто из отряда стоял в ночной страже сегодня?

– Ждан, – ответил мальчишка сразу, потом запнулся, будто самому не понравился ответ. – И Гостя. Они вдвоем сторожили северный край лагеря, откуда как раз пришли люди барона.

– Где они сейчас?

– Не знаю. Не видел ни живыми, ни... – он не договорил, но и так было ясно.

Ночная стража, которая должна была первой поднять тревогу при появлении чужих, молчала до самого нападения, а капитан получил болт в спину со стороны собственного лагеря. Совпадений здесь было ровно ноль, и я это понял так же ясно, как понимал в своей прежней жизни, что колонна, попавшая в засаду сразу на двух поворотах дороги, попала туда не случайно, а по чьей то наводке.

Кто то из "Стервятников" продал отряд барону Гвездичу.

Я обошел лагерь методично, как привык обходить место боя: считал тела, проверял снаряжение, искал живых среди мертвых. Из тридцати трех человек отряда я насчитал двадцать одно тело своих в бурых куртках, семерых чужих в цветах барона, и ни одного живого, кроме себя и Смолько, пока за перевернутой телегой не завозился еще кто то.

Там, зажимая рану на боку и матерясь сквозь зубы, лежал крепкий мужик с перебитой ногой, в котором чужая память тут же опознала Буслая, старшего десятника отряда, известного скверным характером и абсолютной, проверенной годами верностью капитану.

– Одинец мертв, – сказал Буслай хрипло, увидев меня. – Я слышал, как болт вошел. В спину, Ярема. Кто то из наших.

– Знаю, – ответил я. – Ждан и Гостя стояли в дозоре и молчали до последнего.

Буслай сплюнул кровью.

– Гостя честный дурак, он бы никогда. Значит, Ждан. Мразь такая, я всегда говорил, что у него глаза бегают, а капитан не слушал.

Я присел рядом, осмотрел его ногу: перелом закрытый, кость не торчит, жить будет, если не бегать в ближайшую неделю. В прошлой жизни я вправлял такие переломы бойцам под минометным огнем, и руки, что удивительно, помнили это ровно так же хорошо, как чужое тело помнило фехтование.

– Слушай меня внимательно, – сказал я, перевязывая его ногу полосой ткани, оторванной от чужого плаща. – Отряда больше нет. Тридцать три клинка превратились в троих: ты, я и мальчишка без двух пальцев. Барон Гвездич думает, что "Стервятников" стерли с карты насовсем, и, скорее всего, уже пишет письмо соседнему графу, что дорогу через северный тракт теперь можно брать голыми руками.

– И что ты предлагаешь? – Буслай прищурился, разглядывая меня с новым, незнакомым прежде интересом, будто заметил во мне что то, чего раньше не было. – Уползти втроем в ближайший город и наняться к кому нибудь на побегушках?

– Нет, – сказал я. – Я предлагаю собрать новый отряд. Здесь, сейчас, из того, что осталось, и из тех, кого мы найдем по дороге. Барон думает, что убил роту. Пусть продолжает так думать до тех пор, пока эта самая рота не постучится в его ворота с другой стороны.

Буслай долго молчал, глядя на трупы вокруг, потом на свою перебитую ногу, потом снова на меня.

– Ты сегодня какой то другой, Ярема, – сказал он наконец. – Раньше молчал в строю и головы не поднимал. А теперь говоришь, будто в жизни командовал полком.

– Считай это контузией, – ответил я, впервые за разговор позволив себе слабую усмешку, хотя внутри до сих пор колотилось эхо той дороги под Изюмом, которую я, возможно, никогда больше не увижу. – Голову сильно приложило. Мысли теперь работают иначе.

Смолько тем временем тихо ковырялся среди тел барона Гвездича и вдруг вскрикнул, дернув из под мертвого арбалетчика туго набитый кошель.

– Тут монеты, – сказал он, подходя. – И это.

Он протянул мне печать: маленький свинцовый жетон с гербом в виде оскаленной волчьей морды, перечеркнутой мечом. Я узнал герб сразу из чужой памяти: это была не эмблема барона Гвездича, а знак его личной гвардии, "Черных клыков", отряда, который официально не существовал и в открытых стычках не участвовал никогда. Такие жетоны носили только те, кто выполнял для барона грязную работу, которую нельзя было связать с его именем.

– Барон не сам это придумал, – тихо сказал я, разглядывая жетон. – "Черные клыки" работают только по личному приказу. Значит, у него была причина уничтожить именно нас, а не просто расширить владения.

– Может, задолжали кому, – предположил Буслай.

– Может, – согласился я, пряча жетон за пазуху вместо ответа. – А может, кто то из наших знал что то, чего барону очень хотелось, чтобы никто не узнал.

Из зарослей у края поляны донесся слабый стон. Я вскинул меч, но Смолько уже сорвался с места быстрее меня, узнав голос раньше, чем я успел разобрать хоть слово.

– Гостя, – крикнул он, ныряя в кусты. – Ярема, он тут, живой.

Мы нашли второго дозорного лежащим под кустом орешника, с арбалетным болтом в плече и раной на голове, из которой сочилась кровь пополам с грязью. Он был бледен как полотно, но дышал, и когда открыл глаза, узнал меня сразу.

– Ярема, – прохрипел он. – Живой. Хвала небу, хоть кто то.

– Что случилось у северного края, – спросил я, присаживаясь рядом и осматривая рану на плече. Наконечник прошел навылет, кость вроде цела, но кровь надо было остановить немедленно. – Говори быстро, пока не потерял сознание снова.

– Ждан позвал меня отойти к ручью, – выдавил Гостя, морщась от боли. – Сказал, будто слышал шум с той стороны. Я отошел, а когда обернулся, у частокола уже стояли чужие, целая дюжина, и Ждан рядом с ними, будто свой среди своих. Я крикнул тревогу, а он всадил мне болт в плечо еще до того, как я успел договорить.

– Ты видел, кто ими командовал? Гвездич сам был среди них?

– Барона не было, – покачал головой Гостя, кривясь от боли под моими пальцами, зажимающими рану. – Был человек в плаще с капюшоном, держался позади остальных, отдавал команды тихо, я даже голоса толком не разобрал. На руке у него, когда он поднял ладонь, что то блеснуло. Не меч. Больше похоже на перстень, крупный, с камнем.

– Перстень, – повторил Буслай, подползая ближе на здоровой ноге и переглядываясь со мной. – У барона Гвездича нет родового перстня с камнем, я видел его руки на переговорах не раз, только простое кольцо печати.

– Значит, командовал не барон, – сказал я медленно, укладывая в голове новый кусок мозаики рядом с удавленным Жданом и жетоном "Черных клыков". – Кто то использовал имя барона и его гвардию, чтобы вырезать наш отряд чужими руками, а сам остался в тени с самого начала.

Гостя застонал и обмяк у меня на руках, потеряв сознание от кровопотери, прежде чем успел сказать что то еще. Я быстро наложил тугую повязку из остатков плаща, как учили когда то на курсах военной медицины в другой, куда более далекой жизни, и убедился, что кровь остановилась, а дыхание ровное.

– Довезем до города, – сказал я, поднимаясь. – Будет жить. И будет свидетелем, что "Стервятников" убил не только барон.

Я посмотрел на два оставшихся у меня клинка, мальчишку без пальцев и десятника со сломанной ногой, и на восемнадцать миль пустой дороги до ближайшего города, где, если чужая память не врала, всегда можно было найти должников, дезертиров и прочий сброд, готовый взяться за оружие за миску похлебки и надежду выжить дольше недели.

Тридцать три клинка превратились в троих. Я решил, что к концу месяца их снова будет тридцать, а барон Гвездич узнает об этом последним из всех.

Первым делом, впрочем, предстояло разобраться с тем, кто среди мертвых лежал слишком удобно.

Я подошел к телу человека в бурой куртке "Стервятников", лежавшему чуть в стороне от остальных, лицом вверх, без единой раны, будто он просто прилег отдохнуть посреди резни. Ждан. Пульса не было, но и крови вокруг не было тоже, только легкий синеватый след на шее, какой оставляет удавка, а не меч барона.

Кто то убрал предателя своими руками уже после того, как он сделал свое дело, и этот кто то до сих пор был жив и, скорее всего, стоял сейчас совсем рядом.