Стена номер триста тринадцать

В два часа ночи из соседней комнаты раздался грохот и глухой стон, и я, не думая, вышибла плечом дверь нового соседа, уверенная, что там кого-то избивают.

Дверь оказалась не заперта, поддалась легко, и я влетела в комнату с телефоном в руке, уже набирая номер охраны общежития, готовая увидеть что угодно, кроме того, что увидела на самом деле.

Марк Северин сидел на полу, привалившись спиной к кровати, с разбитой губой, распухшей скулой и костяшками правой руки, сбитыми в кровь так, что мне стало физически нехорошо от одного взгляда. Рядом валялась спортивная сумка, из которой торчал угол боксерского бинта.

— Ты вообще кто и почему ты в моей комнате, — спросил он хрипло, поднимая на меня взгляд, в котором усталость мешалась с раздражением.

— Я услышала грохот и стон. Решила, что тебя избивают.

— Меня избили, — сказал он, криво усмехнувшись разбитой губой. — Только не здесь, а несколько часов назад, и не твое дело, где именно.

Я стояла в дверях в футболке с оторванным рукавом и растянутых домашних шортах, чувствуя себя одновременно героиней и полной идиоткой, ворвавшейся в чужую комнату с телефоном наперевес.

— Тебе нужна скорая, — сказала я, разглядывая его лицо внимательнее. — Скула выглядит так, будто там трещина.

— Не нужна. Спасибо за заботу, но иди спать, соседка.

— Меня зовут Есения. Триста двенадцатая, за стенкой от тебя. И я не уйду, пока не пойму, что у тебя не сотрясение, потому что если ты вырубишься ночью один в комнате, а я знала и ушла, мне потом с этим жить.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, будто оценивая, стоит ли спорить дальше, потом молча кивнул на аптечку на полке над столом.

Я опустилась на колени рядом с ним, достала перекись и бинт, и следующие десять минут мы провели в молчании, прерываемом только его редкими шипениями, когда я обрабатывала разбитые костяшки.

Марк Северин появился на нашем этаже общежития две недели назад, перевелся с какого-то другого факультета в середине семестра, что само по себе было странно, поселился в угловую комнату, сразу поставил на дверь дополнительный замок, за который, по слухам, доплатил коменданту из своего кармана, и с тех пор ни с кем толком не общался. Девочки на этаже уже успели придумать ему три версии биографии: от сына олигарха в бегах от папарацци до наследника криминальной семьи. Правда, судя по разбитым костяшкам передо мной, оказалась ближе ко второй версии, чем к первой.

— Драки, — сказала я, заканчивая с перевязкой. — Регулярные, судя по тому, как профессионально ты уже умеешь падать так, чтобы не сломать ребра.

— Ты специалист по дракам.

— Я специалист по общажным слухам, а ты последние две недели главный их источник.

Он впервые за весь разговор посмотрел на меня без раздражения, скорее с любопытством, будто пытался понять, насколько опасна девчонка, вошедшая без спроса в его тщательно охраняемую комнату.

— Если ты расскажешь коменданту или в деканат, меня отчислят в тот же день, — сказал он тихо, без всякой театральности, просто констатируя факт. — У меня академическая задолженность с прошлого семестра и предупреждение по дисциплине. Еще одно нарушение, и я вылетаю без права восстановления.

— За что дерешься.

Он долго молчал, разглядывая свои разбитые костяшки, будто решая, насколько я заслуживаю ответа.

— За деньги, — сказал он наконец. — Подпольный клуб на промзоне, вход только по рекомендации, ставки серьезные. Я хожу туда три месяца, дерусь два раза в неделю, если повезет выиграть, получаю сумму, равную стипендии за целый семестр.

— Зачем тебе столько денег, что ты готов рисковать учебой и, судя по твоему лицу, здоровьем.

Его лицо на секунду стало совсем другим, не защищающимся, а просто уставшим, тем самым уставшим, каким бывает лицо человека, который несет груз гораздо тяжелее, чем показывает окружающим.

— У меня сестра. Восемь лет. Врожденный порок сердца, операция стоит денег, которых у моей матери никогда не будет при ее зарплате в райцентре. Государственная квота есть, но очередь на два года вперед, а сестра столько не проживет спокойно. Частная клиника берется прооперировать за деньги и без очереди. Я коплю на разницу.

Я молчала, чувствуя, как вся моя первая реакция, смесь раздражения на самонадеянного нелюдима и любопытства к общажной легенде, стремительно превращается во что-то более сложное и куда менее удобное.

— Почему не взять кредит, не найти работу официально, — спросила я, понимая, что вопрос звучит наивно еще до того, как договорила его до конца.

— Кредит на такую сумму мне никто не даст без поручителей и стабильного дохода, а официальная работа студента дает копейки по сравнению с тем, что я зарабатываю за один хороший бой. Это не выбор идиота, Есения, это математика человека, у которого закончились варианты получше.

Он впервые назвал меня по имени, и почему-то именно от этого простого факта у меня внутри что-то дрогнуло сильнее, чем от всей истории про сестру и подпольный клуб.

— Хорошо, — сказала я, закрывая аптечку. — Я никому не скажу. Но у меня условие.

— Какое условие может быть у человека, который вломился в мою комнату посреди ночи.

— Взамен молчания ты помогаешь мне с одной вещью, которая мне давно нужна и с которой я одна не справляюсь.

Он приподнял бровь, поморщившись от боли в скуле.

— Звучит как шантаж.

— Звучит как справедливый обмен. У меня курсовая по конструкциям, чертежи которой я физически не успеваю закончить одна к пятнице, а ты, судя по слухам с этажа, до перевода учился на инженерном и разбираешься в нагрузках лучше половины нашей группы.

Он посмотрел на меня так, будто впервые увидел не соседку с этажа, а человека, способного удивить.

— Договорились, — сказал он. — Чертежи в обмен на молчание. Только предупреждаю сразу: с боями я не завязываю, пока не наберу нужную сумму, и вмешиваться в это ты не будешь, что бы ни услышала за стенкой.

— А если услышу, что тебя убивают по-настоящему.

— Тогда стучи в дверь, а не выбивай ее плечом. Замок все-таки денег стоил.

Я невольно фыркнула, впервые за всю ночь, и напряжение между нами чуть ослабло, превратившись во что-то похожее на неловкое, но настоящее перемирие.

— Тебе нужен лед на скулу, — сказала я, оглядывая комнату в поисках хоть чего-то похожего на холодильник, но нашла только электрический чайник и пустую банку из-под кофе. — У тебя даже мини-холодильника нет.

— Не успел обжиться. Да и не думал, что придется прикладывать лед к лицу уже на второй неделе в новой комнате.

— У меня есть морозилка на общей кухне. Подожди, принесу что-нибудь холодное.

— Не обязательно, я...

— Марк, — перебила я его тоном, не терпящим возражений, который переняла, видимо, от собственной матери, врача скорой помощи, привыкшей, что пациенты редко бывают благоразумны. — Ты только что рассказал мне о подпольных боях и больной сестре. Дай мне хотя бы принести тебе лед, чтобы я почувствовала, что от меня есть какая-то польза, кроме выломанной двери.

Он посмотрел на меня с легким удивлением, потом кивнул, и я сбегала на общую кухню в конце коридора, где в морозильной камере среди чужих пельменей и мороженого нашла пакет замороженных овощей, забытый явно не одну неделю назад.

Когда я вернулась, Марк уже успел стянуть окровавленную футболку и сменить ее на чистую, и в тусклом свете настольной лампы я заметила у него на ребрах несколько желтоватых пятен старых, уже заживающих синяков, расположенных слишком ровно, чтобы быть случайностью.

— Это не с сегодняшнего боя, — сказала я, протягивая ему импровизированный лед.

— Нет. С прошлой недели. Организатор не разрешает выходить из клуба, пока синяки не спадут достаточно, чтобы не привлекать внимания в универе. У меня были три дня форы, пока никто не смотрел внимательно.

— А если кто-то заметит.

— Тогда придумаю историю про упавшую штангу в спортзале. Не в первый раз.

Он приложил пакет к скуле, зашипел от холода, и на секунду мне показалось, что за этой напускной невозмутимостью прячется человек гораздо более уставший, чем он готов был показывать даже мне, случайной соседке, вломившейся в его комнату посреди ночи.

— Как называется твой клуб, — спросила я. — Ну, для общего образования, раз уж я теперь твой невольный сообщник по молчанию.

— Без названия. Просто адрес и код на входе, который меняют каждую неделю. Официально такого места не существует, и это в целом устраивает всех, включая полицию соседнего участка, которая получает свою долю за то, что не устраивает облав по средам и пятницам.

— То есть это все насквозь коррумпировано.

— Это насквозь необходимо мне лично прямо сейчас, Есения, а остальное меня не касается. У меня четыре месяца до операции сестры и примерно половина нужной суммы. Морали в этом уравнении места не осталось уже давно.

Я не нашлась, что ответить, потому что при всей неправильности происходящего в его логике было что-то настолько прямое и обнаженное, что спорить с этим казалось почти жестокостью.

Я поднялась, собираясь наконец уйти в свою комнату и попытаться поспать хотя бы три оставшихся часа до пары, когда телефон Марка, лежавший на полу рядом с сумкой, вдруг завибрировал и осветил экран.

Он взял телефон, прочитал сообщение, и я увидела, как его лицо, только что чуть смягчившееся от нашей шутки про замок, снова застыло в напряженную маску.

— Что там, — спросила я, не удержавшись.

— Организатор клуба, — сказал он медленно, не отрывая взгляда от экрана. — Следующий бой через четыре дня. Уже назвали имя соперника.

— И что не так с именем.

Он поднял на меня глаза, и в них было что-то похожее на невеселую иронию человека, который только что понял, насколько тесен мир, в котором он живет.

— Соперника зовут Глеб Раскатов, — сказал он. — Стена между нашими комнатами тонкая, Есения, а ты не самым тихим голосом обсуждала его по телефону с подругой на прошлой неделе, и далеко не самыми добрыми словами. Так что да, я знаю, кто такой Глеб Раскатов в твоей жизни, и, кажется, через четыре дня мне предстоит выяснить, кто он такой в моей.