Роза без открытки

Кто-то сфотографировал меня спящей и оставил снимок на моем рабочем столе рядом с одной белой розой без открытки.

Я обнаружила это в семь утра, спустившись в кабинет с чашкой кофе, которую после этого так и не выпила. Фотография была снята через окно моей спальни, судя по ракурсу, откуда-то сверху и сбоку, с той точки, где, насколько я знала планировку собственного дома, не было ничего, кроме глухой стены соседнего крыла. Я спала на снимке, повернувшись на бок, лицо частично закрыто волосами, и от этой обыденности кадра мне стало страшнее, чем если бы это была угроза с текстом.

Роза лежала рядом идеально ровно, стебель подрезан под одним углом, ни шипов, ни листьев, будто ее специально очистили перед тем, как положить на стол.

Я вызвала охрану дома, и через три минуты в кабинет вошел не привычный мне начальник смены, а незнакомый мужчина в темном костюме, с папкой под мышкой и лицом человека, который никогда в жизни не улыбался просто из вежливости.

— Ксения Ланская, — сказал он утвердительно, не спрашивая. — Артем Вешняков. С сегодняшнего дня отвечаю за вашу безопасность по распоряжению совета директоров.

— Меня не предупредили, что у меня появится новый надзиратель.

— Не надзиратель. Начальник охраны. — Он подошел к столу, не спрашивая разрешения, взял снимок за угол двумя пальцами, изучил его несколько секунд, потом посмотрел на розу. — Кто нашел это первым.

— Я. Пять минут назад.

— Трогали еще что-нибудь на столе?

— Только чашку с кофе.

Он кивнул, будто это был приемлемый ответ, достал из папки прозрачный пакет и аккуратно, не касаясь голыми руками, убрал в него сначала снимок, потом розу.

Отец лежал в реанимации третью неделю после аварии на трассе, которую полиция закрыла формулировкой потеря управления в дождь, и я была единственным членом семьи, кто отказывался в это верить. Отец водил машину сорок лет и знал ту трассу как собственную ладонь. За три дня до аварии совет директоров Ланской групп собрался на внеочередное заседание, где впервые прозвучало предложение о продаже контрольного пакета крупному холдингу конкурентов, и отец был единственным голосом, категорически против.

— Мне назначили охрану сегодня утром, потому что кто-то узнал о снимке заранее, или это совпадение, — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Меня наняли вчера вечером, до того, как вы нашли фотографию. Юрист семьи, Олег Петрович, настоял после разговора с врачами о состоянии вашего отца. Формально решение не связано с сегодняшней находкой.

— А неформально.

— Неформально я не верю в такие совпадения, Ксения Дмитриевна. И вам не советую.

Он говорил короткими фразами, без пауз для вежливости, и это раздражало и одновременно успокаивало одновременно, потому что впервые за три недели рядом со мной оказался человек, который не пытался смягчить реальность подбором слов.

— Расскажите мне про дом, — сказал он, убирая пакет с уликами в портфель. — Кто имеет доступ на территорию, кроме постоянного персонала.

— Садовник, приходит два раза в неделю. Клининговая служба по контракту, меняется состав бригады каждый месяц. Водитель отца, Геннадий, работает у нас пятнадцать лет. Экономка, Валентина Игоревна, живет здесь же, во флигеле. И, разумеется, совет директоров иногда проводит встречи в домашнем кабинете отца, когда он был здоров.

— Кто из перечисленных знал расположение вашей спальни настолько точно, чтобы выбрать эту конкретную точку съемки.

Я задумалась, и с каждой секундой задумчивости мне становилось все более неуютно.

— Практически все. Дом не такой большой, чтобы это была тайна.

— Значит, будем сужать список другим способом. — Артем подошел к окну кабинета и посмотрел в сторону сада, где начиналось глухое крыло соседнего строения. — Оттуда снимали, — он кивнул на едва заметную нишу между водосточной трубой и выступом карниза. — Точка неочевидная. Человек с улицы туда не заберется без риска, что его увидят соседи или камера у ворот. Значит, снимавший либо хорошо знает территорию, либо у него было время изучить слепые зоны заранее.

— То есть кто-то из своих.

— Или кто-то, кого свои впустили, не подозревая цели визита. Это тоже вариант, и не самый редкий в делах о корпоративном давлении.

За завтраком, который я так и не смогла заставить себя доесть, экономка сообщила, что звонили из совета директоров: заседание по вопросу продажи пакета акций назначено на пятницу, и меня как временно исполняющую обязанности председателя просят подготовить позицию семьи.

— У меня три дня, чтобы решить судьбу компании, которую отец строил тридцать лет, пока сам он лежит в реанимации и не может сказать ни слова, — сказала я, скорее себе, чем Артему, который сидел напротив с чашкой чая, к которой так и не притронулся.

— У вас три дня и человек, который следит за вами через окно спальни, — уточнил он без всякого сочувствия в голосе, только с констатацией факта. — Это меняет расстановку сил на заседании сильнее, чем вам кажется. Кто-то хочет, чтобы вы боялись принимать решение самостоятельно, и предпочли продать акции ради спокойствия.

— Откуда такая уверенность.

— Из пятнадцати лет практики, Ксения Дмитриевна. Угрозы редко бывают бессмысленными. У них всегда есть цель, и цель почти всегда экономическая, если речь о наследнице крупного бизнеса, а не о ревнивом бывшем.

Я невольно улыбнулась, впервые за утро.

— У меня нет ревнивого бывшего.

— Тем проще список подозреваемых, — коротко ответил он, и мне показалось, что в его голосе на секунду мелькнуло что-то похожее на юмор, хотя лицо осталось прежним.

После завтрака он настоял на осмотре всего периметра дома, и я шла рядом с ним по саду, слушая, как он на ходу диктует помощнику по телефону список точек для установки дополнительных камер, названия оборудования, которое нужно привезти до вечера, и фамилии сотрудников охраны, чью личные дела нужно поднять заново.

— Вы всегда так работаете, — спросила я, когда он закончил разговор. — Без остановки, без единой минуты на что-то, кроме дела.

— Меня наняли не отдыхать, а закрыть периметр раньше, чем кто-то воспользуется еще одной дырой в нем.

— Это профессиональная деформация или вы вообще такой человек.

Он посмотрел на меня внимательнее, чем за весь предыдущий разговор, будто вопрос застал его врасплох сильнее, чем фотография на столе.

— И то, и другое, наверное. Раньше я обеспечивал безопасность людей, которых видел один раз, в самолете или на переговорах, и больше никогда не встречал. С вами, кажется, придется провести не один день.

Что-то в этой фразе, произнесенной абсолютно нейтральным тоном, заставило меня почувствовать неожиданное тепло где-то в области груди, и я разозлилась на саму себя за эту реакцию в такой неподходящий момент.

Ближе к обеду позвонил Олег Петрович, семейный юрист, и его голос в трубке звучал так, будто он не спал уже несколько суток подряд.

— Ксения, мне нужно, чтобы вы подготовили короткое заявление для совета директоров, — сказал он. — Артур Ильич из совета уже намекнул двум другим членам, что при таком состоянии вашего отца компанию логичнее продать сейчас, пока не начались проблемы с управлением.

Артур Ильич занимал место в совете директоров одиннадцать лет, был другом отца еще с университетских времен, и мысль о том, что именно он мог подталкивать остальных к продаже, показалась мне почти такой же дикой, как подозрение в адрес Валентины Игоревны.

— Он говорил это открыто, или вы узнали через третьи руки, — спросила я, стараясь не выдать голосом, насколько сильно эта новость меня задела.

— Через Свету, секретаря совета. Она случайно услышала разговор в коридоре и передала мне, потому что волнуется за вашего отца не меньше нашего.

Я пересказала разговор Артему, когда он вернулся с обхода территории, и он выслушал меня молча, не перебивая, что само по себе было для него редкостью.

— Артур Ильич входит в число тех, кто регулярно бывает у вас дома на встречах совета, — сказал он, когда я закончила. — Значит, он тоже знает расположение комнат достаточно хорошо, чтобы указать кому-то нужную точку съемки, даже не выходя лично на дело.

— Вы думаете, он способен на такое ради денег от продажи.

— Я думаю, что одиннадцать лет дружбы ничего не значат, если на кону контрольный пакет крупного холдинга. Люди предают не потому что они плохие, Ксения Дмитриевна, а потому что находят достаточно вескую причину для себя лично. Наша задача не осуждать мотив, а найти доказательства.

За обедом, который я снова не смогла доесть до конца, Артем разложил на столе список сотрудников охраны за последние два года, тех, кто уволился без внятной причины или перешел на работу в структуры, аффилированные с конкурирующим холдингом.

— Вот, — он подвинул мне один лист. — Игорь Бахтин, работал у вас в охране три года, уволился пять месяцев назад по собственному желанию. Сейчас числится консультантом по безопасности в компании, которая на семьдесят процентов принадлежит тому самому холдингу, что хочет купить ваш пакет акций.

— Совпадение.

— Может быть. Но именно Бахтин занимался в свое время планировкой систем видеонаблюдения в вашем доме, а значит знал о слепых зонах камер лучше кого бы то ни было. Если кто-то извне организовал слежку, логичнее всего было обратиться именно к нему за консультацией, даже не привлекая его лично к съемке.

Я почувствовала, как тонкая нить возможного заговора начинает обрастать реальными именами и лицами, и от этого стало только тяжелее, потому что каждое новое имя принадлежало человеку, с которым я когда-то здоровалась за руку, доверяла ключи от дома или просто пила чай на кухне поздним вечером.

Вечером, когда основную часть периметра уже обвешали новыми камерами, а бригада техников заканчивала настройку системы в подвале, Артем вызвал меня в кабинет отца, который временно занял под штаб.

— У меня есть новость, которая вам не понравится, — сказал он, разворачивая на столе схему дома с отмеченными точками доступа.

— Говорите как есть, у меня сегодня итак день сюрпризов.

— Ниша, откуда сделан снимок, находится в зоне, куда ведет только один путь: через служебную дверь флигеля, которым пользуется исключительно Валентина Игоревна, ваша экономка. Замок на этой двери не взломан. Значит, либо она сама впустила снимавшего, либо у кого-то есть ключ, о котором она не знает.

Я почувствовала, как земля под ногами перестает быть такой уверенной, какой казалась еще утром. Валентина Игоревна работала в нашем доме с моего детства, укладывала меня спать, когда мама была в больнице перед смертью, и мысль о ее причастности к чему-то подобному казалась почти физически невозможной.

— Вы уверены, — спросила я тихо.

— Уверен в двери. Не уверен в человеке. Поэтому первым делом мы поговорим с ней вместе, сегодня же, до того, как она успеет узнать, что мы вообще нашли эту точку съемки.

Он посмотрел на меня, и в его тяжелом, будто вечно настороженном взгляде впервые за день промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Ксения Дмитриевна, я обязан сказать вам это прямо сейчас, потому что дальше будет только сложнее. Кто-то из тех, кому вы доверяете всю жизнь, либо предал вас, либо стал слепым орудием в чужих руках. И я намерен выяснить, кто именно, прежде чем в пятницу вы сядете перед советом директоров одна, без брони за спиной.

За окном кабинета начинало темнеть, и я впервые за три недели после аварии отца почувствовала не только страх, но и что-то вроде опоры, странно смешанное с этим же страхом в одном и том же человеке, стоявшем сейчас напротив меня с картой моего собственного дома, полного чужих секретов.