Приемный покой номер три

Я нашла его в приемном покое, в халате, перепачканном чужой кровью, и с порога предложила пожениться.

Демид Аркин как раз стягивал перчатки, одну за другой, движением человека, который последние шесть часов держал в руках чужое сердце в буквальном смысле слова. Он поднял на меня взгляд, узнал не сразу, потом узнал и явно решил, что ему мерещится от усталости.

— Соснина, — сказал он вместо приветствия. — Если ты насчет статьи, у меня сегодня нет сил даже на человеческую речь, не то что на комментарии для прессы.

— Я не насчет статьи. Я насчет свадьбы.

Он замер с перчаткой в руке. Где то за его спиной санитар прокатил каталку с пустым местом для тела, которого уже не будет, и звук колес показался мне неприлично будничным для момента, в котором я собиралась перевернуть чужую жизнь.

— Повтори, — попросил Демид.

— Мне нужен муж. Официальный, с печатью в паспорте, на бумаге. Не по-настоящему. И у меня двадцать дней, чтобы его найти.

— И ты пришла с этим в реанимацию.

— Я пришла к тебе, потому что ты единственный человек в этом городе, который мне должен.

Он снял вторую перчатку и бросил ее в контейнер для отходов резким движением, как будто вместе с латексом хотел избавиться и от разговора. Но не ушел. Стоял, прислонившись к стойке, и смотрел на меня так, как смотрят на анализ, в котором цифры не бьются с диагнозом.

Полтора года назад я была журналисткой отдела расследований, а он был хирургом, которого обвиняли в смерти пациента на столе. Комиссия готовила документы на увольнение и лишение лицензии, коллеги отводили глаза в коридорах, а его подпись под историей болезни рассматривали под лупой три разных юриста. Я потратила три недели на архивы техобслуживания больничного оборудования и нашла то, что не искали ни следователи, ни адвокаты: аппарат искусственной вентиляции легких, который в день операции работал с неисправным клапаном, а акт о его проверке был подделан задним числом заведующим хозяйством, экономившим бюджет. Материал вышел на первой полосе. Демида восстановили в правах за одну неделю. Заведующего хозяйством судили. С тех пор мы не общались, если не считать одной короткой встречи в кафе, где он сухо сказал спасибо и предложил оплатить счет, а я отказалась.

— У меня нет привычки просить одолжений, — сказала я. — Но сегодня попрошу.

— Зачем тебе фиктивный брак, Соснина.

Я не хотела рассказывать эту историю в коридоре, пропахшем хлоркой и чужим страхом, но выбора не было.

— Бабушка умерла три недели назад. У нее был санаторий на берегу, Ясный берег, слышал, наверное. Она вложила в него сорок лет жизни. И в завещании написала, что здание, земля и весь бизнес переходят ко мне только при одном условии: я должна выйти замуж до тридцати лет. Мне исполняется тридцать через двадцать один день. Если я не успею, санаторий переходит в фонд, которым управляет муж моей кузины Регины.

— Твоя бабушка была затейницей.

— Моя бабушка была уверена, что если меня не подтолкнуть силой, я так и просижу всю жизнь на съемной квартире с диссертацией, которую никогда не защищу, и котом, которого боюсь назвать своим, потому что вдруг придется переезжать. Она хотела, чтобы у меня был дом. Просто выбрала для этого самый жестокий из возможных способов.

Демид молчал. За окном приемного покоя мигала синим сигнальная лампа скорой, и в этом ритмичном мигании было что-то от метронома, который отсчитывал мои двадцать дней.

— Почему я, — спросил он наконец.

— Потому что ты мне должен. И потому что ты единственный мужчина в моей жизни, про которого я точно знаю: он не станет трепать языком о нашей договоренности по всему городу, и не попытается прибрать к рукам чужое имущество. Мне не нужен настоящий муж, Демид. Мне нужен человек, на которого можно положиться ровно на то время, пока действует бумажка.

Он усмехнулся, но невесело.

— Ты выбрала не самое подходящее время. У меня через месяц заседание аттестационной комиссии по поводу должности заведующего отделением. После той истории с оборудованием совет директоров написал в характеристике интересную фразу: нестабилен в личных вопросах, склонен к конфликтам с руководством. Формально это касалось моей жалобы на завхоза. Неформально это означает, что им не нравится холостой хирург сорока лет без семьи, детей и ипотеки, потому что такой человек, по их логике, психологически непредсказуем и может в любой момент хлопнуть дверью и уйти в частную клинику.

Я моргнула.

— То есть тебе тоже нужен фиктивный брак.

— Мне нужна видимость нормальной жизни для комиссии, которая решает, доверят ли мне отделение, где я работаю пятнадцать лет. Не более того.

Мы посмотрели друг на друга, и я впервые за вечер почувствовала не отчаяние, а что-то похожее на азарт. Как будто две шахматные фигуры, которые считали себя каждая сама по себе на доске, вдруг поняли, что стоят на соседних клетках и могут прикрывать друг друга.

— Значит, договорились, — сказала я.

— Значит, обсудим условия. Не здесь. — Он посмотрел на часы. — У меня перерыв через сорок минут. Кафетерий на первом этаже, столик у окна, туда медсестры не заглядывают сплетничать.

Кафетерий встретил нас запахом растворимого кофе и тишиной позднего часа. Демид сел напротив, снял, наконец, маску усталости хирурга, только что вышедшего из операционной, и стал похож на обычного человека, у которого просто был очень длинный день.

— Правила, — сказал он, доставая из кармана телефон и открывая заметки, как будто собирался составить список медикаментов для пациента. — Первое: никаких чувств. Мы оба взрослые люди с целями, а не подростки с гормонами.

— Согласна.

— Второе: минимум публичности. Если совет захочет увидеть меня женатым, покажем ему семейный ужин раз в месяц и фотографию на аватарке. Никаких свадебных путешествий и совместных инстаграмов.

— У меня и инстаграма толком нет.

— Третье: развод через год, максимум через два, тихо, без скандала, с формулировкой не сошлись характерами.

— Разумно.

— Четвертое, — он поднял взгляд от телефона, — если кто-то из нас захочет прекратить эту комедию раньше срока, второй не устраивает драму. Мы не связаны ничем, кроме бумаги.

— Записывай пятое: моя кузина Регина не должна ничего заподозрить. Она уже наняла юриста и, кажется, готовится оспаривать завещание при первой возможности. Если она решит, что брак фиктивный, она вцепится в это зубами.

Демид убрал телефон.

— Значит, нам придется быть достаточно убедительными.

— Достаточно убедительными, — повторила я, и мы оба поняли, что эта фраза может означать что угодно, от держания за руки на людях до вещей, о которых пока рано было думать.

Мы пожали друг другу руки над остывшим кофе, как заключают сделку два партнера по бизнесу, а не жених и невеста. Ладонь у него была теплая и сухая, с тонким шрамом на костяшке указательного пальца, и я зачем-то запомнила этот шрам, хотя в тот момент он не значил для меня ровным счетом ничего.

— Когда распишемся, — спросил Демид.

— Нотариус сказал, что для комиссии по наследству будет достаточно свидетельства из загса, поданного заявления и справки, что брак не фиктивный, если кто-то решит проверять. У меня записано на послезавтра в загсе на Полевой, если получится ускорить очередь.

— Ускорим, — сказал он. — У меня есть знакомый в администрации района, обязан мне сложную операцию его отцу.

Я хотела спросить, часто ли у него в друзьях оказываются люди, которым он спас жизнь, но тут к нашему столику подошла медсестра из его отделения, невысокая женщина с усталыми глазами и папкой документов подмышкой.

— Демид Валерьевич, простите, что во время перерыва, — сказала она, — но там внизу, у поста охраны, вас спрашивает какой-то мужчина. Говорит, что не по медицинскому вопросу, а по личному, от Регины Сосниной. Просил передать, что подождет, сколько потребуется.

У меня внутри что-то оборвалось, будто лифт поехал вниз быстрее, чем должен.

— Регина уже знает, что я здесь, — сказала я тихо, скорее себе, чем Демиду. — Мы даже не расписались, а она уже прислала кого-то узнавать подробности.

Демид посмотрел на медсестру.

— Передайте, что я освобожусь через пятнадцать минут и сам к нему выйду.

Когда медсестра ушла, он повернулся ко мне, и в его лице впервые за вечер не было ни усталости, ни иронии, только цепкое внимание человека, который привык быстро оценивать степень опасности.

— Твоя кузина не теряет времени, — сказал он.

— Она никогда не теряла. — Я сжала в руках остывшую чашку. — Это значит, что у нас уже нет двадцати дней в запасе. У нас есть двадцать дней и человек внизу, который приехал за доказательствами еще до того, как мы успели создать хоть что-то, что можно было бы доказывать.

Демид встал, застегнул халат на все пуговицы, будто надевал броню перед выходом в поле, и протянул мне руку, чтобы помочь подняться со стула.

— Тогда, Соснина, — сказал он, — нам придется убеждать этого человека внизу прямо сейчас. Идем знакомиться с твоим будущим врагом.

Мы спустились на первый этаж по служебной лестнице, потому что Демид сказал, что в лифте с посторонними разговаривать не любит, а мне в тот момент было все равно, каким путем идти навстречу неприятностям. Человек у поста охраны оказался невысоким, аккуратным, в сером пальто, из тех, кого не запоминаешь в толпе и потом жалеешь об этом.

— Виктор Гривцов, — представился он, протягивая визитку, на которой значилось только имя и телефон, без названия компании. — Работаю в интересах Регины Сосниной, ведущей наследственное дело.

— Частный детектив, — уточнил Демид, не притрагиваясь к визитке.

— Консультант по вопросам семейного права, — поправил Гривцов с легкой улыбкой человека, который давно перестал стесняться формулировок. — Мне поручено собрать сведения о личных обстоятельствах Алины Дмитриевны на случай, если наследственный спор дойдет до суда. Ничего личного.

— Все, что касается меня, личное по определению, — сказала я.

Гривцов кивнул, будто ждал именно такого ответа, достал блокнот и что-то быстро черкнул в нем, не отрывая взгляда от нас обоих.

— Позвольте один вопрос не для протокола, — сказал он, обращаясь уже к Демиду. — Вы ведь работали пять лет назад в санатории Ясный берег, замещали штатного врача летний сезон. До того, как перешли в городскую больницу.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы. О пяти годах в Ясном береге Демид мне не говорил ни слова, а я была уверена, что знаю о нем все, что нужно знать для сделки.

— Работал, — коротко ответил Демид, и по его лицу впервые за вечер прошла тень, которую он не успел спрятать.

— Значит, вы были знакомы с Клавдией Дмитриевной, — продолжил Гривцов, кивая мне, — с бабушкой невесты, задолго до сегодняшнего вечера.

— Мир маленький, — сказал Демид ровным голосом, каким, наверное, сообщал родственникам плохие новости после операции. — Санаторий был известный, персонал менялся часто.

— Разумеется, — согласился Гривцов, убирая блокнот. — Простое совпадение. Мне было любопытно, вот и все. Хорошего вечера вам обоим. И поздравляю с предстоящим браком, ходят слухи, что дело движется быстро.

Он развернулся и вышел в темноту, где у бордюра ждала машина с работающим двигателем, и я осталась стоять посреди холла, глядя на человека, за которого через два дня должна была выйти замуж, и понимая, что ничего о нем толком не знаю.

— Ты работал у моей бабушки, — сказала я, когда за детективом закрылась дверь. — Пять лет назад. И ни разу не упомянул об этом за весь сегодняшний разговор.

Демид смотрел на удаляющиеся огни машины, и молчание тянулось на секунду дольше, чем позволяли приличия.

— Не думал, что это имеет значение, — сказал он наконец.

— Демид. Я час назад рассказала тебе, что моя жизнь зависит от условия в ее завещании. А ты не счел нужным сказать, что знал ее лично.

Он повернулся ко мне, и в свете больничных ламп его лицо казалось особенно бледным, особенно закрытым.

— Тогда скажу сейчас: я знал ее лично. И у меня есть причины думать, что условие в завещании написано не просто так и не для того, чтобы наказать тебя за нерешительность в личной жизни, как ты решила. Но это разговор не для холла с камерами наблюдения.

Где-то в кармане у меня зазвонил телефон, экран высветил незнакомый номер с городским кодом, и я поняла, что этот вечер, начавшийся с одной сделки, только что превратился в нечто гораздо большее.