Кольцо, которое сняли не тем пальцем

Пощечина еще звенела у меня в ладони, когда я поняла, что совсем не помню, как ее дала.

Я стояла посреди огромного зала с высоченными сводами, в тяжелом бордовом платье, стянутом корсетом так, что каждый вдох давался с боем, а прямо передо мной, держась за покрасневшую щеку, всхлипывала хрупкая девушка с серебристыми волосами, одетая в простое белое платье целительницы. Вокруг, кольцом, стояли придворные в шелках и бархате, и все они смотрели на меня одинаково: как на что-то отвратительное, случайно оказавшееся на их празднике.

Секунду назад я лежала в своей квартире с книгой в руках и читала о том, как избалованная невеста принца дает пощечину скромной целительнице прямо на балу в честь помолвки. Сейчас я стояла внутри этой самой сцены, чувствуя чужое тело как перчатку не по размеру, а щека у меня саднила так, будто удар получила не только целительница, но и моя собственная ладонь.

– Довольно, – произнес мужской голос, и я обернулась, чтобы увидеть высокого светловолосого мужчину в парадном мундире, с лицом, искаженным гневом настолько картинным, что в обычной жизни я бы приняла его за плохого актера. – Аделина, ты перешла все границы. Я терпел твою жестокость два года ради договора между нашими домами, но пороть невинную девушку на глазах у половины королевства я не позволю.

Аделина. Значит, меня теперь звали именно так, и, судя по ярости в его голосе, а также по книге, которую я дочитывала перед тем, как заснуть и очнуться здесь, я прекрасно знала, что случится дальше.

– Ваше высочество, – начала я, но он не дал мне договорить.

– Помолвка расторгнута, – объявил он громко, так, чтобы услышал весь зал, и шагнул ко мне, хватая мою руку за запястье. – Отныне я связываю свою судьбу с Миланой, единственной в этом дворце, чье сердце достойно короны.

Он рванул с моего пальца тяжелое золотое кольцо с гербовым камнем так резко, что чуть не вывернул сустав, и я мысленно поблагодарила все возможные силы за то, что боль, судя по всему, тоже осталась при мне вместе с новым телом.

По залу пронесся восхищенный вздох, будто люди смотрели не на разрыв помолвки, а на кульминацию любимого спектакля, ради которого специально пришли.

– Она получила по заслугам, – прошептала какая то дама неподалеку, даже не потрудившись говорить тише. – Сколько лет тиранила бедную Милану, теперь пусть знает свое место.

Я могла бы разрыдаться, как, судя по книге, полагалось сделать оригинальной Аделине в этой сцене. Я могла бы упасть на колени и умолять принца одуматься. Вместо этого я вдруг с ледяной ясностью осознала одну простую вещь: мне абсолютно не хотелось получать этого человека обратно.

– Что ж, – сказала я вслух, и собственный голос показался мне куда спокойнее, чем должен был звучать в такой момент. – В таком случае, ваше высочество, полагаю, поздравлять вас будет уместнее, чем спорить.

По залу пробежал недоуменный шепот. Принц Ростислав замер с моим кольцом в кулаке, явно ожидавший чего угодно, кроме вежливого согласия.

– Ты... не будешь просить о снисхождении? – спросил он, чуть растерянно, будто я нарушила сценарий, который он репетировал заранее.

– А должна? – спросила я в ответ, приподняв бровь так, как, наверное, никогда не делала настоящая Аделина, судя по тому, с каким изумлением на меня уставились все вокруг. – Милана, поздравляю. Надеюсь, вы окажетесь друг для друга именно тем, чего заслуживаете.

Целительница Милана подняла на меня заплаканные глаза, и на долю секунды, прежде чем снова спрятаться за маской кроткой невинности, в ее взгляде мелькнуло нечто совсем не невинное, острое и торжествующее, как будто она тоже не ожидала подобной реакции и не была ею довольна.

Значит, книга не врала хотя бы в одном: Милана была далеко не так проста, как хотела казаться. Жаль, что автор так и не рассказал историю дальше с ее стороны, а рассказывал только о финальном триумфе целительницы и позорной казни бывшей невесты.

– Стража, – произнес принц, справившись с секундным замешательством и вновь напустив на лицо привычную холодную решимость. – Проводите госпожу Аделину в западную башню. Ради ее же безопасности, до решения королевского совета о ее дальнейшей судьбе.

– Ради моей безопасности, – повторила я с легкой издевкой в голосе, которую даже не пыталась скрыть. – Как трогательно с вашей стороны, ваше высочество, беспокоиться обо мне именно сейчас.

Двое стражников в тяжелых доспехах подошли ко мне с двух сторон, взяли под руки не грубо, но крепко, и повели через расступающуюся толпу к выходу из зала. Я шла с прямой спиной, глядя перед собой, и старательно не обращала внимания на перешептывания за спиной, хотя каждое слово впивалось в новую для меня кожу острее, чем булавка.

– Чудовище, – тихо сказал кто-то.

– Наконец то справедливость, – отозвался другой голос.

– Интересно, отрубят голову сразу, или сперва отправят в темницу помариноваться, – с явным удовольствием предположил третий, и я мысленно взяла на заметку: этому человеку определенно стоило бы уделить особое внимание позже, если у меня, конечно, будет это позже.

Именно тогда, у самых дверей зала, я почувствовала на себе взгляд, совершенно не похожий на остальные. Не злорадный, не жалостливый, не испуганный. Внимательный, оценивающий, как у человека, который решает сложную задачу, а не наслаждается чужим падением.

Я обернулась и увидела его: высокого мужчину в темном камзоле без единого украшения, стоявшего в тени колонны чуть в стороне от основной толпы. Черные волосы, зачесанные назад, ледяной прямой взгляд, лицо настолько неподвижное, что по нему невозможно было прочитать ни единой эмоции. Он не смеялся вместе с остальными. Он просто смотрел, будто изучал меня как редкий и не до конца понятный экземпляр.

– Кто это? – тихо спросила я у одного из стражников, ведущих меня, кивнув в сторону колонны.

Стражник проследил за моим взглядом и слегка побледнел, отвечая почти шепотом:

– Герцог Вран Черноводов, госпожа. Двоюродный брат покойного короля, живет отшельником в своих северных землях, в столице бывает раз в год, не чаще. Странно, что вообще явился на этот бал.

Имя ничего мне не говорило: в книге, которую я читала перед сном, о герцоге Черноводове не было сказано ни строчки, ни в основном сюжете, ни даже в мимолетном упоминании на полях. Либо автор счел его слишком незначительным персонажем, либо, что тревожило куда сильнее, этот человек существовал за пределами известного мне сюжета вовсе, а значит, я больше не могла быть уверена, что знаю, чем закончится хоть одна следующая сцена.

Герцог не отвел взгляда, пока стражники вели меня мимо, и в последний момент, когда расстояние между нами сократилось до нескольких шагов, произнес негромко, но так, что услышала только я:

– Настоящая Аделина боялась грозы до дрожи в коленях. Сегодня за окном гремело весь вечер, а вы даже не вздрогнули ни разу.

Я похолодела гораздо сильнее, чем от одной только грозы за окном.

– Не понимаю, о чем вы, ваша светлость, – сказала я, стараясь, чтобы голос не выдал ни капли паники, поднявшейся внутри меня ледяной волной.

– Разумеется, – ответил он с легчайшим намеком на улыбку, больше похожую на предупреждение, чем на дружелюбие. – Разумеется, не понимаете.

Стражники повели меня дальше, через длинные коридоры, освещенные редкими факелами, вверх по винтовой лестнице западной башни, туда, где воздух становился холоднее с каждым пройденным пролетом, а звуки бала за спиной постепенно стихали, будто их отрезало каменными стенами.

Меня завели в круглую комнату с узким окном, забранным решеткой, с простой кроватью, столом и единственным стулом, и один из стражников, тот самый, что назвал мне имя герцога, задержался в дверях чуть дольше положенного.

– Простите, госпожа, – сказал он тихо, оглянувшись на напарника, который уже спускался по лестнице. – Не мое дело, конечно, но... вы сегодня вели себя совсем не так, как обычно. И меня это, признаться, обнадежило больше, чем должно бы обнадеживать стража, выполняющего приказ.

Он вышел и запер за собой дверь тяжелым ключом, и я осталась одна, впервые за весь этот безумный вечер получив возможность просто сесть, выдохнуть и попытаться собрать мысли в подобие порядка.

Я сидела на жесткой кровати, разглядывая незнакомые узкие ладони, которые теперь принадлежали мне, и пыталась вспомнить хоть что-то полезное из книги: имена союзников Аделины, если они у нее вообще были, детали суда, который, судя по сюжету, должен был состояться через несколько дней и закончиться для нее плахой.

Именно тогда я заметила, что пальцы правой руки, той самой, с которой принц сорвал кольцо помолвки, до сих пор сжаты в кулак, будто держат что-то, чего там не должно было быть.

Я медленно разжала пальцы.

На ладони лежало кольцо. Не золотое, с гербовым камнем, снятое принцем несколько часов назад, а совсем другое: простое, тяжелое, железное, с выгравированным на внутренней стороне незнакомым рунным знаком, похожим на переплетенные ветви дерева.

Я точно знала, что не подбирала никакого кольца в зале. Никто не подходил ко мне достаточно близко, чтобы вложить его в руку, кроме стражников, которые вели меня под конвоем, и герцога, стоявшего у колонны на расстоянии нескольких шагов.

Стоявшего, впрочем, ровно настолько близко, чтобы в последний момент, проходя мимо, незаметно коснуться моей руки.

Я поднесла кольцо ближе к тусклому свету единственной свечи, оставленной стражниками, и почувствовала, как металл под пальцами едва заметно теплеет, будто откликаясь на прикосновение, и поняла: этот вечер, начавшийся с чужой пощечины на моей ладони, закончился чужой тайной, вложенной в ту же самую ладонь, и обе тайны, судя по всему, принадлежали мне теперь ничуть не меньше, чем это тело и этот дворец, из которого меня, если верить перешептываниям придворных, живой уже могли не выпустить.