Могила за церковью

До рассвета Родион не сомкнул глаз. Я знаю, потому что сама не сомкнула, и каждый раз, когда поворачивалась у очага, видела его силуэт у двери: он сидел на полу, привалившись спиной к косяку, и вертел в пальцах серебряную ласточку, будто пытался по ее весу понять, откуда она пришла.

Когда в щелях между досками посерело, он встал, надел перевязь с мечом и сказал, не оборачиваясь:

– Мы идем в Ольховку.

– Ольховка в стороне от тракта.

– Полдня крюка, – сказал он. – Может, меньше, если через Лыковку и бродом.

– Через Лыковку, где полегла скотина.

– Через Лыковку, где полегла скотина, – согласился он. – Ярина, я вколол эту заколку в волосы мертвой сестре. Я видел, как ее опускали в землю. Я сам бросил первую горсть. Если заколка вышла из тени, значит, либо тень была в могиле, либо в могиле нет ничего. Я должен знать, что из двух.

– А если управа пошлет людей навстречу?

– Тогда пусть ищут нас на тракте, – сказал он. – Там, где мы должны быть.

Я не стала спорить. Я бы на его месте тоже не стала слушать.

Лыковку мы прошли быстро, почти бегом. Деревня стояла пустая, двери нараспашку, в одном дворе выла собака, привязанная к конуре, и Родион молча перерубил веревку, и собака, поджав хвост, унеслась в поле. У крайнего хлева лежали овцы, рядком, будто их кто-то уложил, и на серой шерсти белел иней, не таявший даже под утренним солнцем. Я не стала смотреть долго. Клеймо под рукавом отозвалось на них тупой ноющей болью, будто узнало свою работу.

– Ты сказала вчера, что тень это то, что остается от человека, если вынуть из него все остальное, – сказал Родион, когда деревня осталась позади. – Из кого ее вынули?

Я ждала этого вопроса с ночи и все равно оказалась к нему не готова.

– Из того, кто носил клеймо и умер, – сказала я. – Сосуд не умирает, как обычный человек. Его тело перестает дышать, а то, что было внутри, остается. Круг забирает это себе. Делает из этого гончих. Гончая помнит того, кем была, но не помнит, что помнит. Она приходит туда, где пахнет домом. К тем, кого любила. И не понимает, почему они кричат.

Родион шел молча. Потом остановился посреди дороги, и Гнедко тоже встал, и мы стояли втроем в чистом осеннем поле под высоким небом, где кричали улетающие гуси.

– Ты хочешь сказать, что тень, которая вчера заморозила мне руку, моя сестра, – сказал он ровно.

– Я не знаю, – сказала я честно. – Я не знаю, из кого она сделана. Я знаю только, что она оставила тебе заколку. Гончие ничего не оставляют просто так. Им нечем думать. Они оставляют то, что держали дольше всего.

Он пошел дальше и больше ничего не сказал до самой Ольховки.

Ольховка оказалась большим селом на берегу речки, с белой церковью на пригорке, с мельницей, с палисадниками, в которых еще горели поздние астры. Люди здесь были живые, скотина мычала, дети гоняли по улице обруч, и когда Родион въехал на главную улицу, какая-то баба у колодца всплеснула руками и крикнула на всю округу:

– Родька Грозов! Ишь, вернулся!

Он кивнул ей, не останавливаясь, и повернул Гнедко к церкви. Я шла рядом, пряча руку под плащом, который он отдал мне еще на станции, и чувствовала на себе взгляды из-за каждого забора.

– Твоя мать здесь? – спросила я тихо.

– Мать умерла прошлой зимой, – сказал он. – Не дождалась меня с очередного следа. Здесь никого нет. Только Веся.

Он сказал это так просто, что я не нашлась с ответом. Мимо прошел дед с корзиной яблок, снял шапку перед Родионом, потом посмотрел на меня, на мой плащ с чужого плеча, и покачал головой, будто все про нас понял. Я натянула капюшон ниже и подумала, что к вечеру вся Ольховка будет обсуждать, какую бабу привез Грозов, и что это, пожалуй, лучшее, что про меня говорили за три года.

Кладбище за церковью было старое, заросшее, с покосившимися крестами и березами, у которых листья уже облетели наполовину. Кладбищенский сторож Демьян, сутулый мужик с бегающими глазами и бородой, в которой застряли опилки, вышел нам навстречу из своей сторожки, вытирая руки о штаны.

– Родион Михалыч, – сказал он, и голос у него дрогнул. – Вот уж не ждали. К сестрице пришел? Могилку я блюду, не сомневайся, каждую весну подсыпаю.

– Лопату, Демьян, – сказал Родион.

Сторож побледнел так, что это было видно даже сквозь бороду.

– Это ж... это ж грех, Родион Михалыч. Покойницу тревожить. Батюшка не разрешит.

– Батюшка не узнает, если ты не скажешь. Лопату.

Могила Веси была под березой, у самой ограды. Холмик ровный, аккуратный, крест свежевыкрашенный, на кресте вырезано имя: Веслава Грозова, и две даты, между которыми уместилось семнадцать лет. Родион копал сам, не позволяя мне даже подойти, и копал так, будто рыл окоп под обстрелом. Демьян топтался у ограды, крестился и бормотал молитвы, путая слова.

Лопата ударила в дерево. Родион опустился на колени в яме, счистил землю с крышки руками и поддел ее ножом.

Я не хотела смотреть. Я смотрела.

В гробу лежали камни. Речные, серые, обкатанные водой, уложенные ровно, по росту человека, чтобы гроб весил сколько положено. Поверх камней лежало Весино погребальное платье, сложенное аккуратно, как в сундуке, и больше ничего. Ни тела, ни костей, ни волос.

Родион смотрел на камни долго. Потом поднял голову и посмотрел на Демьяна. Сторож попятился, споткнулся о чужой крест и сел на землю.

– Я не виноват! – закричал он, закрываясь руками. – Родион Михалыч, христом богом, не виноват я! Они пришли с бумагой! С печатью управской! Через три ночи после похорон, ты уже уехал тогда опять, по следу своему. Сказали, дело государственное, тело надо изъять для следствия. Сказали, если кому скажу, пойду в острог как соучастник. Денег дали. Я камни сам таскал. Сам платье сложил, чтоб по-людски.

– Кто пришел? – спросил Родион, и голос у него был такой тихий, что Демьян перестал кричать.

– Трое. В черном. А с ними один, главный, в шубе, хотя было тепло. Он в яму не спускался. Стоял у ограды. Перстень у него на руке был, с птицей. Я запомнил, потому что он все время крутил его, пока наши копали.

Птица. Родион выбрался из ямы, не отряхиваясь, и сел на край, свесив ноги, и так сидел, глядя на камни. Я подошла и села рядом. Мы не касались друг друга, но я чувствовала, как его трясет.

– Три года, – сказал он. – Три года я приходил на эту могилу. Каждый раз, когда был рядом. Разговаривал с ней. Рассказывал, кого поймал. А ее здесь не было.

– Она была здесь, – сказала я. – Когда ты с ней разговаривал, она тебя слышала. Не здесь, так там, где ее держат. Гончие помнят голоса.

Он повернул голову и посмотрел на меня так, что я пожалела о своих словах. Потом увидела, что это не злость. Это было что-то гораздо хуже. Надежда.

– Ее можно вернуть? – спросил он.

Я не успела ответить. Со стороны села донесся конский топот, и у церковной ограды осадили коней трое всадников. Кожаная броня, мечи, на плащах тот же герб охотничьей гильдии, что у Родиона. Первым спешился плечистый, рыжебородый мужчина лет сорока, с перебитым носом и шрамом через бровь.

– Здорово, Грозов, – сказал он, перешагивая через ограду. – А я смотрю, Демьянов мальчишка на рассвете к нам в Лыковский стан прибежал, говорит, на кладбище хотят копать. Думаю, кто ж такой ненормальный. Оказывается, ты.

– Остап, – сказал Родион, поднимаясь.

– Он самый. – Остап Жила посмотрел на меня, потом на разрытую могилу, потом снова на Родиона, и лицо у него стало тяжелым. – Значит, правда. Ты ее не скрутил. Ты с ней ходишь.

– Ты знаешь, что в этой могиле? – спросил Родион.

– Меня это не касается, – сказал Остап. – Меня касается вот что.

Он достал из-за пазухи бумагу, развернул и поднял так, чтобы Родион мог прочитать. Печать на ней я узнала с десяти шагов. Птица с загнутым клювом.

– Приказ вчерашний, – сказал Остап. – Голубем пришел в Лыковский стан. Родион Гроза, охотник гильдии, объявлен пособником беглой ведьмы. Доставить в управу живым или мертвым. А ведьму доставить обязательно живой и до новолуния. Три дня, Грозов. За ведьму обещана сотня золотом. За тебя двадцать. Дешево тебя ценят.

Двое за его спиной положили руки на рукояти мечей. Родион не шевельнулся. Я медленно, очень медленно, развязала узел на рукаве.

– Ты меня знаешь восемь лет, Остап, – сказал Родион. – Я вытащил тебя из-под моста в Горелом логу, когда тебя утопить хотели.

– Знаю, – сказал Остап. – Поэтому и говорю с тобой, а не рублю сразу. У меня пятеро детей, Грозов, и старшей в этом году замуж. Сотня золотом это приданое и крыша. А ты мне что предложишь? Спасибо?

– Я предложу правду, – сказал Родион. – Человек, который подписал этот приказ, три года назад выкопал из этой могилы мою сестру. Вон стоит Демьян, спроси его. А в гробу камни. Посмотри.

Остап посмотрел. Долго. Потом перевел взгляд на Демьяна, и тот, не дожидаясь вопроса, закивал так, что с бороды посыпались опилки.

Остап Жила выругался длинно и зло, сплюнул в сторону и сунул приказ обратно за пазуху.

– Через овраг, за церковью, – сказал он, не глядя на нас. – Там брод и ельник до самого большака. Я вас не видел до заката. Скажу своим, что упустили. А после заката, Грозов, увижу. И тогда не обессудь. Ребята за сотню и мать родную сдадут, а я их не удержу, у них тоже дети.

– Спасибо, Остап.

– Подавись своим спасибо, – буркнул тот и пошел к лошадям.

Мы уходили через овраг, ведя Гнедко в поводу, по скользкой глине, между голых кустов бузины. Солнце уже клонилось к лесу, и тени от елей вытягивались через овраг, длинные, синие, почти черные. Я шла впереди и чувствовала, как клеймо под рукавом с каждым шагом холодеет.

– Ты спросил, можно ли ее вернуть, – сказала я, когда церковь скрылась за краем оврага. – Я не ответила.

– Я помню.

– Можно, – сказала я. – Один раз. Тот, кто умеет открывать дверь, умеет ее и закрывать изнутри. Если гончую позвать по-настоящему, как я звала вчера, и не захлопнуть, а удержать, и потом вывести обратно тем же путем, каким она вошла в сосуд. Я читала об этом в книгах Круга. Там это называлось обратной свечой. Там же было написано, что ни у кого не получилось.

– Почему?

– Потому что для обратной свечи нужно пламя всех свечей Круга сразу, – сказала я. – А они зажигаются только в одном месте и только в одну ночь. Там, куда меня хотят привезти. В ту ночь, ради которой меня ищут.

Он молчал долго. Я слышала, как чавкает глина под сапогами, как фыркает Гнедко, как где-то наверху, на краю оврага, трещит сорока.

– То есть чтобы вернуть Весю, – сказал он наконец, – мне нужно сделать ровно то, что велит приказ. Доставить тебя к нему живой.

– Да, – сказала я. – Теперь ты понимаешь, почему я не хотела отвечать.

– Три дня, – сказал Родион за моей спиной. – До новолуния. Что будет в новолуние?

– Круг зажигает свечи, – сказала я, не оборачиваясь. – Все, сколько есть. Для этого им нужен тот, кто умеет открывать дверь. Я умею. Потому им и нужна живая.

– Открывать дверь для кого?

Я не успела ответить. Из ельника на краю оврага, оттуда, где тени были гуще всего, донесся голос. Не вой, не визг, не смешок, с каким тень уходила в брусчатку. Голос девушки, тонкий, звонкий, растерянный, как у человека, который заблудился в лесу и зовет домой.

– Родя, – позвал голос. – Родя, где ты? Мне холодно.

Родион остановился так резко, что Гнедко налетел на него грудью. Лицо у него стало таким, будто его ударили ножом.

– Так меня звала только она, – прошептал он. – Больше никто на свете.