Стрела для полукровки

Стрела вошла в ствол сосны в вершке от моего виска раньше, чем я успела поздороваться с землей, которая когда-то была моим домом.

— Следующая будет точнее, полукровка, — крикнул кто-то из чащи. Голос был молодой, злой и явно наслаждался моментом.

Я не пригнулась и не побежала. За пять лет жизни в приграничной деревне я научилась одному важному правилу: показать страх волчьей стае, все равно что налить кровь в воду перед акулой. Вместо этого я медленно опустила на землю мешок с травами, который несла на плече, и подняла руки.

— Тогда стреляй точнее, — сказала я. — А то позоришь свое обучение.

Из-за деревьев вышли трое. Молодняк, судя по неуверенным движениям и слишком новой коже курток, но луки держали крепко, и это меня не обманывало. Молодняк опаснее опытных охотников именно тем, что не умеет вовремя остановиться.

— Тебе сюда нельзя, — сказал тот, что стрелял. — Границы стаи закрыты для чужой крови.

— Я не чужая, — ответила я. — Я бывшая. Это разные вещи.

Он засмеялся, и смех вышел неприятным, натянутым, как у человека, который повторяет слова, услышанные от кого-то старше.

— Для нас нет разницы. Тебя выгнали пять лет назад за то, что ты недостаточно волк для этой земли, и с тех пор ничего не изменилось.

Он был прав, и это злило больше всего. Я родилась от человеческой матери и волка из этой самой стаи, и всю жизнь несла на себе клеймо половинчатости, которое стая считала слабостью, хотя ни разу не проверяла это на деле. Меня выгнали не за поступок, а за происхождение, будто кровь можно судить раньше характера.

Из чащи вышел четвертый, старше остальных, с шрамом через бровь, и я узнала его сразу: Радим, один из бывших моих ровесников, который в детстве боялся темноты сильнее, чем я, а теперь смотрел на меня, как на добычу.

— Уходи, пока цела, — сказал он. — Тебе здесь искренне не рады.

— С удовольствием, — сказала я. — Как только заберу то, за чем пришла.

— И за чем же пришла полукровка на землю, где ей не место?

Я хотела ответить, но не успела. За спиной у молодых охотников хрустнула ветка, и все трое развернулись разом, вскинув луки на новый звук. Из подлеска, шатаясь, вышел мальчишка лет пятнадцати, весь в крови, зажимающий бок рукой, и рухнул на колени прямо посреди тропы.

— Это Тимка, — выдохнул один из молодых, опуская лук. — Он же в разведке был на северной границе.

Я оказалась рядом раньше, чем успела подумать, отбросив всякую осторожность вместе с мешком трав. Опустилась на колени, отвела его руку от бока и увидела рану, от одного взгляда на которую у меня похолодело внутри.

Рана не заживала. Волчья кровь затягивает раны быстрее человеческой в разы, я видела это тысячи раз в детстве, но эта рана чернела по краям, будто плоть гнила изнутри, а не заживала снаружи. Такое я видела всего однажды, много лет назад, когда одна из наших коз издохла от укуса змеи, которую пастухи называли проклятой.

— Это не рана от клыков или стрелы, — сказала я тихо. — Это порча.

— Что за чушь ты несешь, — рявкнул Радим, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Я лечу порчу пять лет, — ответила я, доставая из мешка перевязанный шнурком пучок травы, которую собирала специально для таких случаев, хотя надеялась никогда больше ее не использовать. — В отличие от вашего лекаря, который знает только, как вправлять кости и сшивать шкуру. Несите его в мой дом, или он умрет до заката, и вы будете объяснять своему альфе, почему не позволили полукровке спасти разведчика.

Радим смотрел на меня долгую секунду, взвешивая гордость и жизнь мальчишки на одних весах, и, к его чести, гордость проиграла.

Дом мой стоял в получасе ходьбы, на самой границе территорий, там, где заканчивалась земля людей и начиналась ничья полоса, которую я выбрала специально: достаточно далеко, чтобы стая не видела меня каждый день, достаточно близко, чтобы не забыть, кто я есть. Тимку внесли на самодельных носилках из плащей, и я работала над ним три часа без остановки, вычищая почерневшую плоть, вливая отвар, который жег хуже открытого огня, но останавливал распространение порчи.

К закату он дышал ровнее. К ночи открыл глаза и прошептал мое имя так, будто оно все еще что-то для него значило.

— Ты спасла его, — сказал Радим, стоявший у двери все это время, не решаясь ни уйти, ни помочь. В его голосе было потрясение, смешанное с чем-то похожим на стыд.

— Пока что, — ответила я, вытирая руки о полотенце. — Порча вернется, если не найти источник. Кто это сделал?

— Мы не знаем, — сказал он, и впервые за вечер в его голосе не было ни капли высокомерия. — За последний месяц так же почернели раны у четверых. Двое умерли. Наш лекарь разводит руками, а альфа запретил говорить об этом за пределами стаи, чтобы враги не почуяли слабость.

— Умный ход, — сказала я с горечью. — Молчать, пока стая вымирает изнутри.

— Ты не понимаешь, что происходит, — начал он, но замолчал, услышав шаги снаружи, тяжелые, уверенные, знакомые до дрожи в пальцах.

Дверь открылась без стука.

Я узнала бы эти шаги даже слепой и глухой. В детстве мы с Захаром были неразлучны, бегали вместе по этим самым лесам, пока старейшины закрывали глаза, считая нашу дружбу временным баловством, которое пройдет, как только он повзрослеет и вспомнит, кто из нас достоин стать альфой, а кто останется полукровкой на обочине стаи. Я помнила его смех, когда мы воровали мед у диких пчел, помнила его руку, которая вытащила меня из реки, когда я тонула в десять лет, и помнила его молчание в день, когда старейшины вынесли решение о моем изгнании, а он, будущий альфа, наследник, единственный, кто мог возразить, просто стоял рядом с отцом и смотрел в землю.

За то молчание я не простила его до сих пор, хотя вслух никогда не произносила этого слова.

Захар не изменился за пять лет так сильно, как мне хотелось бы. Те же темные волосы, те же тяжелые скулы, тот же взгляд, которым он умел прижимать к месту одним движением бровей. Изменилось только одно: пять лет назад он был будущим альфой, а теперь стал настоящим, и груз стаи лежал на его плечах видимой тяжестью, которую не скрывала даже броня.

— Веста, — сказал он, и мое имя в его устах прозвучало так, будто он не произносил его пять лет и боялся, что забыл, как это делается.

— Захар, — ответила я так же коротко. — Или мне теперь положено говорить "мой альфа"?

Он поморщился, будто я ударила его чем-то более острым, чем слова.

— Ты спасла Тимку.

— Спасла. Это ничего не меняет между нами.

— Знаю, — сказал он тихо. — И все равно должен просить тебя о том, о чем не имею права просить.

— О чем же?

Он подошел ближе, и в его глазах я увидела то, чего никогда не видела за все годы, что знала его: страх. Не страх за себя, а тот особый ужас альфы, который смотрит, как его стая умирает у него на руках, и не может ничего сделать.

— В стае гниют изнутри уже семеро, — сказал он. — Тимка восьмой. Наш лекарь бессилен, старейшины молятся, а порча расходится быстрее, чем мы успеваем ее сдерживать. Ты единственная, кто хоть что-то в этом понимает, потому что твоя мать была травницей, а твоя кровь наполовину человеческая, значит, ты видишь болезни иначе, чем чистокровные волки.

— То есть теперь моя нечистая кровь внезапно полезна.

— Веста, я не прошу прощения за то, что случилось пять лет назад, потому что знаю, что оно того не стоит, — сказал он, и голос у него сорвался впервые за весь разговор. — Я прошу спасти стаю. Даже если после этого ты снова уйдешь и больше никогда не захочешь меня видеть.

Я смотрела на него, на Радима у двери, на Тимку, который спал тревожным сном на моей единственной кровати, и чувствовала, как во мне борются два одинаково честных желания: развернуться и захлопнуть дверь перед лицом стаи, которая пять лет назад захлопнула ее передо мной, и броситься спасать людей, которые никогда не считали меня одной из них.

— Я не сделаю этого бесплатно, — сказала я наконец, потому что гордость все же требовала хоть какой-то платы. — Мне нужен полный доступ к архивам стаи, ко всему, что касается порчи, проклятий и старых договоров с ведьмами приграничья. И мне нужно, чтобы ты лично объяснил всей стае, почему полукровка снова ходит по вашей земле, не пряча лицо.

— Договорились, — сказал он без раздумий, будто ждал именно такого условия.

— Тогда идем, — сказала я, забирая мешок с оставшимися травами. — Чем быстрее я увижу первую жертву, тем быстрее пойму, с чем мы имеем дело.

Мы вышли в ночь вчетвером, оставив Тимку под присмотром Радима, и уже на границе стаи, там, где земля меняла запах с ничейной на волчью, Захар остановил меня, взяв за локоть.

— Есть еще одна вещь, которую ты должна знать перед тем, как войдешь на территорию, — сказал он тихо.

— Какая?

— Порчу наслала ведьма из клана Черной чащи, та самая, с которой мой отец когда-то заключил договор в обмен на защиту границ. Она прислала условие снятия проклятия три дня назад, я скрывал его от стаи, чтобы не сеять панику.

— Что за условие?

Захар посмотрел на меня так, что я поняла ответ раньше, чем он произнес хоть слово, и по спине пробежал холод, не имевший ничего общего с ночным воздухом.

— Она хочет получить полукровку, — сказал он. — Живой. До следующего полнолуния, иначе проклятие убьет всю стаю до последнего щенка. Ведьма назвала тебя по имени, Веста, будто знала заранее, что рано или поздно я приведу тебя обратно сам.

Несколько долгих секунд я не могла произнести ни звука. За спиной шумел ночной лес, где-то далеко выла одинокая волчица, и весь мир будто сжался до размера одного вопроса, который я боялась задать вслух.

— Значит, ты пришел не за спасителем, — сказала я наконец, и голос прозвучал чужим, тонким, совсем не таким, каким я хотела его слышать. — Ты пришел за жертвой, которую удобно принести самому, не марая рук стаи.

— Нет, — сказал Захар резко, шагнув ко мне так близко, что я почувствовала тепло его тела сквозь ночной холод. — Я пришел, потому что верю, что ты найдешь способ снять порчу, не отдавая себя ведьме. Но я обязан был сказать тебе правду раньше, чем ты войдешь в мои земли, потому что там найдутся те, кто с радостью сдаст тебя чаще, если поймет, что это спасет их шкуру.

— То есть ты предлагаешь мне спасти стаю, которая в любой момент готова отдать меня на растерзание вместо благодарности.

— Я предлагаю тебе довериться мне, — сказал он тихо. — В последний раз. Знаю, что права на это у меня нет ни малейшего.

Я смотрела в его глаза, в которых читалась не хитрость, а настоящий, неприкрытый страх человека, зажатого между долгом альфы и остатками совести, и понимала, что времени до полнолуния остается слишком мало, чтобы решить, кому я доверяю меньше: ведьме, которая назвала мое имя, или стае, которая когда-то уже выбрала предать меня без раздумий.