Приманка

Я улыбнулась.

Не знаю, как у меня это получилось. Губы растянулись сами, как растягивается старая кожа на барабане, и я повернула лицо к стае, к сотне глаз, к брату в цепях, и улыбалась так, будто прямо сейчас сбывалось самое заветное мое желание. Кольцо под лентой жгло, трещина ползла, и каждый ее миллиметр отдавался в груди глухим ударом.

Старый волк со шрамом на горле затянул последний виток ленты и начал клятву. Я повторяла за ним слово за словом. Беру тебя. Кровь к крови. Дом к дому. Пока луна ходит над лесом. Голос мой звучал ровно и чуждо, словно говорила не я, а кто-то стоящий у меня за спиной. Северин повторял за мной, спокойно, без запинки, будто читал договор о поставке зерна.

Когда старый волк поднял наши связанные руки к небу, стая взвыла. Сотня глоток разом, человеческих глоток, но звук вышел звериным, тягучим, от него задрожали стекла в окнах западной башни и вспорхнули с крыши вороны. Я стояла посреди этого воя, с поднятой рукой, и смотрела на Илью. Он больше не шевелил губами. Он просто смотрел на меня, и лицо у него было такое, будто он хоронит меня заживо.

Пир начался сразу после обряда, в большом зале с закопченными балками. Меня посадили по правую руку от Северина, на высокий стул с резной спинкой, и поставили передо мной кубок, который я так и не тронула. Воины пили, ели руками, шумели. Кто-то поднимал тосты за мир на границе, кто-то за крепких щенков, и после каждого тоста стая хохотала, а я сидела и держала левую руку на коленях, под столом, прижимая ее к себе, чтобы никто не увидел, как у меня дрожат пальцы.

Северин не пил. Он сидел прямо, отвечал на тосты коротким кивком и за все время не сказал мне ни слова. Только один раз, когда рыжий воин, что держал цепь брата, сунулся ко мне с кубком и пьяной ухмылкой, Северин поднял на него глаза, и рыжий отступил так быстро, что расплескал вино себе на сапоги.

Ближе к вечеру из-за дальнего конца стола поднялся широкоплечий черноволосый мужчина с перстнями на каждом пальце. Я знала его. Бажен, двоюродный брат Северина, его правая рука на границе и, как шептались слуги, единственный в стае, кто смел спорить с вожаком вслух.

– За невесту! – крикнул он, поднимая рог с вином. – За дочь дома, который три года назад так ярко горел, что зарево видели из нашей долины! Пусть теперь греет нашего вожака не хуже!

Смех за столом вышел неуверенным. Кто-то хохотнул, кто-то уткнулся в миску. Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Северин медленно поставил на стол кубок, который так и не пригубил.

– Сядь, Бажен, – сказал он негромко.

– Я пью за твою жену, брат. Или теперь и это запрещено?

– Ты пьешь за пожар, – сказал Северин. – Я не поджигал того дома. Ты это знаешь лучше других. Ты был в ту ночь со мной у ворот.

Бажен улыбнулся, широко, показывая крепкие зубы, и отвесил мне шутовской поклон.

– Был, – согласился он. – Рядом с тобой, брат. Все время рядом.

Он сел, и пир покатился дальше, будто ничего не случилось. Но я запомнила, как он поднял рог и как посмотрел на меня поверх него. Так смотрят не на невесту вожака. Так смотрят на вещь, которую собираются однажды забрать.

– Я хочу поговорить с братом, – сказала я, когда за окнами начало смеркаться.

– Нет, – сказал Северин, не поворачивая головы.

– Пять минут. Он видел, как меня отдали. Он должен видеть, что я жива.

Северин долго молчал. Потом сделал знак, и рыжий пошел к двери.

– Пять минут, – сказал он. – При мне.

Илью привели и поставили у края стола. Цепь с него не сняли. Вблизи он выглядел еще хуже, чем во дворе: под глазами синяки, губы обветрены, на запястьях под кандалами кожа стерта до красного. Я поднялась, обошла стол и обняла его, и Северин не стал мне мешать. Брат пах сыростью подвала и прелой соломой. Он обхватил меня скованными руками, насколько позволяла цепь, и уткнулся лицом мне в волосы, как в детстве.

– Ярослав, – выдохнул он мне в ухо, так тихо, что я скорее почувствовала слово, чем услышала. – Тот, кто приходил к тебе. Я слышал его запах через решетку сегодня ночью, когда он проходил под башней. Я его знаю, Агата. Он был у нас в ночь пожара.

Я не отпустила его. Только сжала сильнее, чтобы он не почувствовал, как у меня подогнулись колени.

– Он был у западного крыла, – шептал Илья, быстро, сбиваясь. – До того, как пришли люди Северина. Я не спал, сидел на крыше, смотрел на звезды. Видел, как он прошел от реки и открыл калитку. Он пах так же. Дымом и хвоей. А через час все горело.

– Время, – сказал Северин.

Рыжий потянул цепь. Илья отпустил меня и отступил, и в его глазах было то, чего я боялась больше всего: он верил, что я теперь знаю правду, и надеялся, что я что-нибудь с ней сделаю.

Когда его увели, Северин поднялся из-за стола.

– Пойдем, жена, – сказал он громко, и стая загоготала, застучала кубками о столешницу.

Он вел меня по лестнице наверх, держа за локоть, крепко, без грубости, но так, что вырваться я бы не смогла. В спальне, куда меня привели, горел камин и пахло смолой. Широкая кровать под меховым покрывалом, окно, забранное решеткой. Решетку поставили недавно: я видела свежие царапины на камне, где вбивали крюки.

Северин закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

– Развяжи ленту, – сказал он.

Я развязала. Пальцы не слушались. Лента соскользнула с запястья, и я увидела, что узор под кольцом проступает снова, серебристыми линиями сквозь серый пепел, будто рисунок постепенно всплывал из-под воды. Камень треснул уже почти до края.

Северин посмотрел на мое запястье. Без удивления. Без гнева.

– Метка пары, – сказал он. – Волчья. На человеке. Я слышал о таком только в сказках Белой реки. Когда наша кровь смешалась, я почуял его на тебе так ясно, будто он стоял рядом. Хвоя и дым. Ярослав.

– Я не звала его, – сказала я.

– Знаю. Пару не зовут, она сама приходит, – Северин оттолкнулся от двери и прошел к камину, повернулся ко мне спиной, протягивая руки к огню. – Не бойся, Агата. Мне не нужна твоя постель. Мне никогда не была нужна. Мне нужен мир на границе, и мне нужен Ярослав. Три года я не мог выманить его из леса. А этой ночью он пришел сам, под мои окна, и ушел живым. Потому что нашел тебя.

Я поняла раньше, чем он договорил.

– Вы хотите, чтобы он пришел снова.

– Он придет, – сказал Северин. – Истинная пара тянет сильнее цепи. Он будет чувствовать тебя через это кольцо, будет чувствовать твою боль, и он придет, потому что не сможет иначе. А внизу, под стеной, его будут ждать мои лучшие люди. Ты приманка, жена. Не обижайся. Это самая важная роль, какую только можно сыграть в этом доме.

– А если я не хочу?

– Твоего желания никто не спрашивает, – сказал он спокойно. – Ни мое, ни твое. Спроси своего брата, чего хотел твой отец, когда впустил в дом волков с Белой реки.

– Что?

Северин обернулся от камина, и в его бледных глазах отразился огонь.

– Ты правда думаешь, что это я сжег ваш дом? – спросил он. – Я пришел к воротам, да. Потому что мне донесли, что твой отец ведет переговоры с Ярославом за моей спиной. Я пришел с сотней воинов, чтобы потребовать ответа. А когда мы подошли, западное крыло уже горело. Изнутри. Мы тушили его до рассвета. Твоего отца нашли в кабинете, у распахнутого окна, выходящего к реке. Ты тогда выносила брата и шкатулку и видела только нас, в огне и дыму, с оружием. Я не стал тебя переубеждать. Врагом быть удобнее, чем объяснять.

Он пошел к двери, открыл ее, пропустил в комнату тянущий сквозняк коридора.

– Спи, – сказал он. – Стража за дверью. Под окнами тоже. Если он придет, не кричи. Пусть поднимется повыше.

Дверь закрылась, и я услышала, как снаружи задвинули засов.

Я стояла посреди спальни, пока не догорели дрова в камине. Потом подошла к столу, где стоял поднос с ужином, который никто не тронул, и взяла с него нож для мяса, короткий, с зазубренным лезвием. Спрятала в рукав. Кольцо на пальце было горячим, как уголь, и трещина в нем тонко звенела, будто камень пел на пределе слуха.

Я могла бы снять его. Метка вспыхнула бы, и боль бы ушла, и он пришел бы сразу, не таясь, прямо в капкан. Я могла бы оставить. Тогда камень расколется сам, через час или через два, и он все равно придет, потому что почувствует, как оборвалась струна.

Я оставила кольцо на пальце и села у окна, за решеткой, глядя вниз, в темный двор.

Порез на ладони затянулся тонкой коркой и чесался. Я смотрела на него и вспоминала отца. Последний вечер, за день до пожара, когда он позвал меня в кабинет и долго молчал, перебирая бумаги, а потом вдруг спросил, помню ли я бабкины сказки про Белую реку. Я засмеялась тогда. Сказала, что выросла из сказок. Он кивнул, будто так и думал, и отпустил меня, так ничего и не объяснив. А на столе у него, я вспомнила это только сейчас, лежала раскрытая шкатулка из темного дерева, пустая, с углублением внутри, как для небольшой вещи размером с ладонь.

Той ночью я вынесла из огня мамину шкатулку. Отцовскую я не видела больше никогда.

Внизу, во дворе, прошел караульный, негромко стукнув древком копья о камни. Потом еще один. Потом стало тихо, так тихо, что я слышала, как в камине оседают угли. Северин не солгал: под окнами ждали. Я чувствовала их кожей, как чувствуют натянутый лук.

Он пришел за полночь. Не по стене. Я не услышала ни шагов, ни шороха. Просто в какой-то миг тянущая боль под ребрами отпустила, будто кто-то подошел и встал рядом, и запах хвои и дыма наполнил комнату. Я обернулась. Он стоял в тени у камина, в темной одежде, босой, с мокрыми от росы волосами. Как он прошел мимо стражи, я не поняла.

– Решетка на окне свежая, – сказал он тихо. – А вентиляционная шахта над камином старая. Северин строил эту башню не для пленниц.

Я поднялась. Нож скользнул из рукава мне в ладонь, и в два шага я оказалась рядом с ним. Лезвие легло ему под подбородок, туда, где под кожей билась жила. Ровно так, как вчера его клинок лежал у моего горла.

Он не пошевелился. Только глаза в темноте стали светлее, почти желтыми.

– Внизу засада, – сказала я. – Он ждет тебя. Он сделал из меня приманку.

– Я знаю. Я чуял их с опушки. Потому и шахта.

– Тогда ответь мне на один вопрос, пока нас не нашли, – сказала я, и голос у меня все-таки дрогнул. – Мой брат видел тебя в ночь пожара. У калитки со стороны реки. Ты был там?

Он молчал так долго, что я успела сосчитать удары его сердца под моим лезвием. Двенадцать. Тринадцать.

– Был, – сказал Ярослав. – Это я открыл калитку. Твой отец сам позвал меня той ночью. Он хотел отдать мне кое-что, что принадлежало роду Белой реки, и сказал, что больше не может хранить это у себя. Я поднялся к нему в кабинет. А когда спустился, в западном крыле уже пахло маслом.

Кольцо на моем пальце хрустнуло.

Звук вышел громким, как сломанная кость. Камень раскололся надвое, половинки упали на пол и покатились, и метка на моем запястье вспыхнула разом, ослепительно, так, что осветила всю спальню серебряным светом, лицо Ярослава, нож в моей руке и дверь у него за спиной. Засов на двери лязгнул. Створка распахнулась.

На пороге стоял Северин. И смотрел не на Ярослава и не на меня, а на мое сияющее запястье, и я впервые увидела на его лице страх.

– Это не только метка пары, – сказал он хрипло. – Это знак Белой реки. Ты не человек, Агата. Ты последняя из них.