Невеста по приказу
Стражники внесли меня в тронный зал на руках, потому что сама я идти отказалась, а королевский указ не спрашивает согласия невесты.
Меня опустили на каменный пол перед троном, и я тут же поднялась сама, отряхивая подол, чтобы хоть так сохранить остатки достоинства. Король Освальд смотрел на меня сверху вниз с тем скучающим видом, с каким обычно смотрят на неудачную сделку, которую все равно придется заключить.
— Ждана Полынова, дочь барона Полынова, — произнес герольд, и голос его эхом ушел под своды зала. — По решению короны, в счет долга рода Полыновых перед казной в размере трех тысяч золотых, передается в жены владетелю Черной Пущи.
По залу прошел шепот, и в этом шепоте я услышала все, что мне нужно было знать о своем будущем муже. Кто то охнул. Кто то торопливо перекрестился на местный манер, прижав два пальца ко лбу. Молодой придворный рядом с колонной посмотрел на меня с откровенной жалостью, будто на приговоренную.
— Ваше величество, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — отец задолжал казне, не я. Почему расплачиваться должна я?
— Потому что у барона Полынова, кроме долгов и дочери на выданье, за душой больше ничего нет, — ответил король ровно, без тени сочувствия. — А владетель Черной Пущи третий раз за пять лет остался без жены и, по слухам, не в духе. Мне нужен мир на северной границе, а не разгневанный сосед с проклятием вместо армии.
Я знала про Зверя Черной Пущи то же, что и весь двор: имени его никто не произносил, лица никто не видел, а три его прежние невесты пропали в замке одна за другой, и ни одна не вернулась рассказать, что там случилось. Придворные сплетницы шептались о когтях и клыках, о слугах, которые исчезают вслед за хозяйками, о воющих по ночам коридорах.
— Значит, четвертая, — сказала я тихо, больше себе, чем королю.
— Четвертая, — согласился Освальд без улыбки. — Постарайтесь стать удачливее предыдущих, баронесса. Мне не нужна еще одна война с северными землями из за вашей смерти.
Отец, стоявший позади меня все это время, не сказал ни слова в мою защиту. Когда нас вывели из зала, он попытался взять меня за руку, и я отдернула ладонь так резко, что он отступил на шаг.
— Ждана, пойми, у меня не было выбора, — начал он.
— Был, — ответила я. — Ты мог продать поместье. Мог просить рассрочку. Ты выбрал продать меня, потому что это оказалось быстрее.
Он не нашелся, что ответить, и я поняла, что весь этот разговор мы вели в последний раз в жизни.
У ворот дворца меня перехватила фрейлина Софья, единственная, с кем я дружила при дворе последние два года. Она сунула мне в руки сверток с сушеными травами и маленький нож в чехле, спрятанный под верхней юбкой.
— Это от матушки моей, она у знахарки училась, — зашептала Софья, оглядываясь на стражу. — Говорят, у Зверя после заката сила утраивается, а до заката он слабее обычного человека. И еще говорят, что предыдущие невесты пропадали не в первую неделю, а ближе к третьей. У тебя есть время, Ждана, не сиди сложа руки.
— Спасибо, — сказала я, пряча сверток за пазуху. — Если не вернусь, скажи отцу, что я его не простила.
— Скажу, что ты была самой упрямой женщиной при дворе, — ответила Софья, и в ее глазах блеснули слезы. — Ему будет приятнее это услышать.
До Черной Пущи ехали три дня в закрытой карете с королевским гербом, и с каждым часом лес за окном становился гуще, а дорога уже. К вечеру третьего дня деревья расступились, и передо мной встал замок, огромный, темный, с башнями, тонущими в тумане, будто их верхушки нарочно спрятали от неба.
Слуга, встретивший карету, оказался пожилым мужчиной с потухшими глазами человека, который разучился удивляться.
— Госпожа Ждана, — сказал он, кланяясь ровно настолько, чтобы не показаться грубым, но и не больше. — Меня зовут Фрол, я управляющий домом. Ваши покои готовы.
— А хозяин дома? — спросила я, оглядывая пустой двор. Ни одного другого слуги. Ни одного огонька в окнах, кроме входной двери. — Он встретит меня?
— Хозяин просил передать, что встретит вас, когда сочтет нужным, — ответил Фрол без единой эмоции на лице, будто повторял эту фразу не в первый раз и заранее знал, что она мне не понравится.
Мне выделили покои в западном крыле, просторные, но холодные, с камином, который никак не хотел разгораться, и окном, выходящим на внутренний двор, заросший высокой сухой травой. На стенах галереи, по которой меня вели, висели портреты в тяжелых рамах, каждый завешен темной тканью, будто в доме объявили траур по собственной истории.
— Почему портреты закрыты? — спросила я у Фрола.
— Хозяину не нравится, когда на него смотрят предки, — ответил тот и первый раз за вечер посмотрел мне прямо в глаза, коротко, предостерегающе. — Не снимайте ткань, госпожа. Правило одно на весь дом, и оно простое.
Первую ночь я не спала совсем. Замок скрипел, выл ветром в печных трубах, и где то в глубине здания, кажется, под полом, раздавался глухой равномерный стук, будто что то очень большое ходило по кругу в тесном пространстве. Я лежала, вцепившись в одеяло, и вспоминала все страшные истории про Зверя, которые слышала при дворе, убеждая себя, что это просто старый дом и обычные сквозняки.
Утром за завтраком меня ждал накрытый стол на одного человека, хотя приборов было два. Второе место так и осталось пустым.
— Он завтракает отдельно? — спросила я у молоденькой служанки, разливавшей чай.
— Хозяин вообще редко ест при свете, госпожа, — прошептала девушка и тут же испуганно оглянулась, будто сболтнула лишнее, и убежала на кухню.
Так прошло два дня. Я бродила по замку, натыкаясь на запертые двери, закрытые портреты и слуг, которые отвечали на вопросы односложно и явно с облегчением выдыхали, стоило мне отойти подальше.
Во второй день, разбирая старый шкаф в своих покоях в поисках лишнего одеяла, я нашла под нижней полкой оторванный листок бумаги, засунутый в щель между досками. Почерк был женский, торопливый, будто писали украдкой и в спешке.
«Если ты читаешь это, значит, тебя тоже прислали сюда вместо меня. Не бойся хозяина, бойся тех, кто его сюда запер. Дверь в подвал не тюрьма для чудовища. Это тюрьма для правды, которую двор не хочет, чтобы кто то узнал.»
Подписи не было. Я перечитала листок трижды, спрятала его в корсаж и весь остаток дня ходила сама не своя, взвешивая, кому из троих пропавших невест он мог принадлежать и что за правду она успела разглядеть, прежде чем исчезнуть.
Молоденькая служанка Клава, приносившая мне воду по вечерам, оказалась единственной в доме, кто болтал охотнее, чем молчал, стоило увести разговор подальше от хозяина.
— Вы третий день здесь и еще живы, госпожа, — сказала она однажды, расставляя кувшины. — Фрол уже заключает пари с конюхом, дотянете ли до конца недели.
— Обнадеживающе, — заметила я. — А сама ты как думаешь, дотяну?
— Я думаю, вы первая, кто задает вопросы, а не прячется по углам, — ответила Клава серьезно, без тени обычной болтливости. — Прежние госпожи по вечерам сидели взаперти и тряслись. А вы вон, по коридорам ходите, будто дома.
Единственной дверью, о которой говорили прямо, была та, что вела в подвал, узкая, окованная железом, у самой кухни.
— Туда никому нельзя, — сказал Фрол, заметив, что я задержалась рядом. — Ни слугам, ни вам, госпожа. Это единственный приказ хозяина, который не обсуждается.
— А что там?
— То, что не должно вас касаться, пока вы не захотите, чтобы оно вас коснулось, — ответил он и, впервые за все время, в его голосе прозвучало что то похожее на предупреждение ради моего же блага, а не ради соблюдения правил.
На третий вечер я решила, что с меня хватит. Если меня продали в этот дом как вещь, я хотя бы хотела увидеть лицо покупателя. Я взяла свечу и пошла на тот самый глухой стук, который слышала каждую ночь, следуя по коридорам все ниже, туда, где камень под ногами становился влажным, а воздух холоднее.
Стук доносился из за высокой двери в конце коридора, не той, что в подвал, а другой, ведущей, судя по всему, в старую оружейную башню. Я толкнула дверь, и она, к моему удивлению, поддалась.
Комната за дверью была почти пуста, если не считать разбитой мебели вдоль стен и человека, стоявшего спиной ко мне у высокого узкого окна. Высокого. Широкоплечего. Живого, из плоти и крови, а не того чудовища с клыками, которое рисовало мое воображение все эти дни.
— Я же велел не ходить сюда, — произнес он, не оборачиваясь, голосом низким и хриплым, будто им давно не пользовались.
— Мне не велели сюда, велели не ходить в подвал, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовала. — Это разные двери.
Он усмехнулся, коротко и невесело, и наконец обернулся. Свет свечи упал на его лицо, и я невольно шагнула назад, но не от ужаса, а от неожиданности: лицо было обычным, даже красивым, если бы не сеть тонких трещин на скуле и шее, тускло светящихся изнутри, будто под кожей тлели угли.
— Разглядела, чего хотела? — спросил он, и в голосе была не злость, а усталость человека, который давно перестал ждать другой реакции.
— Я думала, вы чудовище, — сказала я честно.
— А оказался кто? — Он шагнул ближе, и трещины на его коже на секунду вспыхнули ярче, отражаясь в его собственных глазах ледяным зеленым светом.
— Не знаю пока, — ответила я. — Но точно не то, о чем шептались при дворе.
Он замер, разглядывая меня так внимательно, будто пытался понять, шучу я или говорю правду, и, кажется, впервые за три дня в его взгляде мелькнуло что то, кроме отчужденности.
— Софья предупреждала, что после заката вы опаснее, — сказала я, доставая из под пояса чехол с ножом Софьи и, не пряча его, кладя на подоконник между нами, как честное предупреждение. — Так что если планируете съесть меня прямо сейчас, у вас есть примерно минута, пока я не передумала быть вежливой.
Он посмотрел на нож, потом на меня, и в уголке губ у него дрогнула тень усмешки, настоящей, живой, совсем не похожей на прежнюю горькую гримасу.
— Первая, кто принес оружие вместо молитвенника, — сказал он. — Прежние надеялись, что я побоюсь святых текстов. Я не боюсь ничего святого уже три года, баронесса, это единственное, что во мне осталось честным.
— Тогда у нас есть о чем поговорить, — ответила я. — Потому что я тоже давно перестала верить, что молитвы решают проблемы с долгами и указами.
— Меня зовут Вернер, — сказал он наконец, будто это стоило ему больших усилий. — Никто в этом доме не произносил моего имени вслух три года.
— Ждана, — ответила я. — Хотя вы, наверное, уже читали в указе.
— Читал, — согласился он. — И знаю, что вы четвертая, кого мне прислали умирать в этом замке. Хочу, чтобы вы понимали сразу: предыдущие три не умерли от моей руки.
— А от чего же?
Он не ответил, только посмотрел в сторону запертой двери в подвал, и по этому взгляду я поняла: правду о судьбе трех прежних невест мне не расскажут ни он сам, ни Фрол, ни кто либо еще в этом доме, пока я не найду способ выяснить ее сама. А снизу, из глубины замка, снова донесся тот самый глухой равномерный стук, будто что то там, за железной дверью, услышало наш разговор и ответило на него.