Чужая ненависть

Веревка впилась мне в запястья раньше, чем я поняла, что это вообще мои запястья, а не сон о провальной сессии, которая наконец меня доконала.

Я стояла на коленях на холодном мраморном полу огромного зала, руки связаны за спиной, вокруг горели факелы и шептались десятки людей в тяжелых расшитых платьях и мундирах, каких я в жизни не видела иначе как в исторических фильмах. Голова гудела так, будто меня переехал не автобус, на который я опаздывала последним, что помнила из своей жизни, а целый караван.

— Она держала флакон в рукаве, ваша светлость, — произнес чей-то визгливый голос откуда-то справа. — Стражники нашли его при обыске, сразу после того, как невеста подала генералу кубок с вином.

Невеста. Слово прозвучало настолько нелепо применительно ко мне, Насте Ковровой, двадцати двух лет, аспирантке кафедры химии, что я едва не рассмеялась вслух, если бы не пронзительная боль в затекших коленях и не то, что прямо передо мной, возвышаясь темной фигурой на фоне факелов, стоял мужчина, которого явно только что пытались отравить, и смотрел на меня взглядом, каким обычно смотрят на ядовитую змею перед тем, как раздавить сапогом.

Высокий, в черном мундире с серебряными нашивками в форме драконьей чешуи, с коротко стриженными темными волосами и шрамом, пересекающим левую бровь, он держал в руке тот самый флакон, о котором говорил визгливый голос, и его глаза, темно золотые, почти янтарные, не отрывались от моего лица с таким холодом, что мне на секунду показалось, будто в зале действительно похолодало на несколько градусов.

— Леди Лея, — произнес он низким ровным голосом, в котором ярость была загнана так глубоко, что прорывалась только в едва заметной дрожи на последнем слоге моего чужого имени. — Полагаю, у вас найдется объяснение, зачем в вашем рукаве оказался яд гадюки в ночь нашей помолвки.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то вроде это не я, вы обознались, я вообще не понимаю, где нахожусь, но в этот момент голову прошила вспышка чужой памяти, острая и незваная, будто кто-то щелкнул выключателем в темной комнате моего черепа. Я увидела высокого юношу со смеющимися глазами, брата, старшего брата по имени Довлан, и того же мужчину напротив меня, тогда более молодого, замахивающегося мечом на дуэльном поле. Увидела похороны, черное платье, и клятву, произнесенную сквозь стиснутые зубы: он заплатит за это своей жизнью, даже если для этого придется выйти за него замуж и улыбаться на глазах у всего двора.

Леди Лея, чье тело я каким то невероятным образом теперь занимала, ненавидела этого человека настолько сильно, что готовила яд не один месяц, а память об этой ненависти обрушилась на меня с такой силой, что я едва не задохнулась.

— Молчание, леди Лея, обычно означает признание, — генерал шагнул ближе, и теперь я видела, что руки у него тоже были не совсем спокойны, хотя голос оставался ледяным. — Насколько я помню, ваш отец поклялся короне, что этот брак искупит измену вашего дома. Странный способ доказывать преданность, всыпая гадючий яд в кубок жениха на глазах у половины столицы.

— Я не всыпала никакой яд, — выпалила я, и голос прозвучал хрипло и не совсем так, как я привыкла слышать собственный голос, будто чужие связки еще не совсем меня слушались.

— Флакон нашли в вашем рукаве, миледи, — вмешался тот же визгливый мужчина, судя по мантии, придворный дознаватель. — Печать на пробке принадлежит алхимической лавке на улице Вязов, где, по показаниям хозяина, вы лично заказывали редкий яд две недели назад.

Я не заказывала ничего две недели назад, две недели назад я сдавала коллоквиум по органической химии и ругалась с научным руководителем из-за неправильно оформленной таблицы, но объяснять это здесь означало бы гарантированно оказаться либо в тюрьме, либо в сумасшедшем доме этого мира, если здесь вообще существовали сумасшедшие дома для тех, кто утверждает, что явился из другой вселенной.

— Покажите флакон, — сказала я вместо оправданий, лихорадочно соображая, за что можно зацепиться в разгорающейся катастрофе.

Генерал молча протянул флакон дознавателю, тот поднес его к моему лицу, и я, хоть и плохо контролировала непривычное тело, все же успела разглядеть крошечную гравировку на серебряной пробке: не змея алхимической лавки, а переплетенные буквы, стилизованные под фамильный вензель. Химия въелась в меня достаточно глубоко, чтобы я сразу отметила, что настоящий яд гадюки хранят в темном стекле, а не в прозрачном хрустале, который сейчас держал дознаватель, красуясь на свету факелов, будто это ювелирное украшение, а не улика.

— Этот флакон никогда не соприкасался с настоящим ядом, — сказала я твердо, цепляясь за единственную область, где чужое тело мне не мешало, а собственные знания работали безотказно. — Яд гадюки разъедает обычное стекло за несколько часов, оставляя характерную мутность на стенках. Взгляните на просвет. Стекло идеально прозрачное, значит, либо флакон подменили после якобы обнаружения, либо в нем никогда не было того, в чем меня обвиняют.

В зале повисла тишина настолько плотная, что я услышала, как потрескивает ближайший факел. Генерал взял флакон обратно и повернул его на свету, изучая с тем же холодным вниманием, с каким минуту назад изучал мое лицо, а дознаватель за его спиной внезапно стал чуть менее уверен в собственной правоте.

— Откуда леди из-захудалого дома, ни разу не проявившая интереса ни к алхимии, ни к естественным наукам, знает такие тонкости о ядах гадюки? — спросил генерал, и в его голосе впервые прозвучало не только холодное подозрение, но и настоящее любопытство.

Хороший вопрос. Слишком хороший для человека, который час назад был всего лишь Настей Ковровой, готовящейся к защите диссертации, а теперь застряла в теле женщины, посвятившей полгода планированию мести за убитого брата.

— Возможно, готовясь отравить вас, я неплохо изучила предмет, — выкрутилась я, потому что правда звучала бы куда безумнее лжи, и в глазах генерала на секунду мелькнуло что-то похожее на невольное уважение к дерзости ответа.

Он резко повернулся к дознавателю.

— Кто предоставил флакон страже?

— Кузен вашей светлости, лорд Реннар, обнаружил его лично при обыске покоев леди Леи.

При звуке этого имени по чужой памяти в моей голове снова прошла рябь, будто кто-то бросил камень в тихую воду. Реннар. Лея презирала его почти так же сильно, как ненавидела самого генерала, потому что Реннар годами добивался титула наследника рода Дрейк в обход прямой линии и открыто радовался бы, если бы генерала казнили за расторгнутую по вине скандала помолвку, а еще охотнее, если бы саму Лею казнили за покушение, освобождая для себя куда более выгодный брак с уцелевшей невестой из побежденного дома.

— Ваш кузен нашел флакон в моих покоях слишком удобно вовремя, вам не кажется? — сказала я, глядя генералу прямо в глаза, потому что терять было уже нечего, а разыгрывать смиренную жертву получалось у меня отвратительно. — Настоящая отравительница вряд ли хранила бы улику в собственном рукаве до самого момента ареста, вместо того чтобы избавиться от нее сразу после того, как яд подействовал бы, если бы он вообще подействовал.

Генерал долго молчал, глядя на меня так, будто пытался решить сложное уравнение, где все известные переменные противоречат друг другу. Затем неожиданно наклонился и одним резким движением разрезал веревку на моих запястьях кинжалом, который до этого момента я даже не заметила у него на поясе.

По залу пронесся возмущенный вздох, кто-то ахнул особенно громко, судя по голосу, тот самый лорд Реннар, стоявший у колонны с выражением лица человека, которому только что испортили тщательно спланированный праздник.

— Ваша светлость, вы не можете просто отпустить обвиняемую в покушении на убийство! — воскликнул дознаватель.

— Я не отпускаю, — генерал взял мою освобожденную руку за запястье, чтобы поднять меня с колен, и в этот момент его пальцы задержались на моем предплечье дольше, чем требовалось для простого жеста. — Я забираю расследование под личный надзор, поскольку обвинение, судя по всему, куда более запутанное, чем показалось страже на первый взгляд.

Его пальцы на моей коже вдруг стали горячими, почти обжигающими, и там, где он касался, на бледной коже проступил едва заметный узор, похожий на чешую, тонкие золотистые линии, будто спрятанные под кожей всю жизнь и никогда прежде не проявлявшиеся. Генерал замер, глядя на этот узор с таким видом, словно увидел призрака, а я, стоя перед ним на подкашивающихся чужих ногах, впервые за весь этот безумный вечер испугалась не обвинения в покушении, а того, что вообще происходит с телом, в котором я оказалась заперта.

— Что это, — тихо спросил он, и вопрос прозвучал не для дознавателя и не для зала, а лично для меня, будто он ожидал, что я знаю ответ лучше, чем сама выгляжу знающей.

— Понятия не имею, — честно ответила я, и это была первая абсолютная правда, произнесенная мной за весь вечер.

Генерал отпустил мою руку, но узор не исчез сразу, продолжая слабо мерцать еще несколько секунд, и в зале снова стало абсолютно тихо, потому что, судя по лицам придворных, подобный узор значил для них что-то настолько важное, что даже лорд Реннар у колонны заметно побледнел.

— Дознание откладывается, — объявил генерал, обращаясь уже не ко мне, а ко всему залу, и голос его снова стал ровным и командирским, будто минуту слабости он спрятал так же быстро, как я привыкла прятать панику перед важным экзаменом. — Свадьба состоится сегодня же ночью, как и было объявлено изначально. Леди Лея останется под моей личной охраной вплоть до церемонии, и любой, кто попытается оспорить это решение или приблизиться к ней без моего ведома, ответит лично передо мной.

— Ваша светлость, вы собираетесь жениться на женщине, которую полчаса назад обвиняли в попытке вас отравить? — не выдержал дознаватель.

— Именно поэтому и собираюсь, — генерал впервые за вечер посмотрел не на меня, а прямо на лорда Реннара, и в этом взгляде было столько холодной стали, что даже я, застрявшая в чужом теле без единого шанса понять происходящее до конца, почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Потому что если кто-то очень хочет, чтобы леди Лею казнили за преступление, которого она не совершала, самый быстрый способ выяснить, кто именно, это сделать ее моей женой сегодня же, у всех на глазах, и посмотреть, кто из присутствующих не сможет скрыть разочарования.