Яд для проклятого

Меня наняли вылечить дракона, а сунули в руки яд.

Флакон был холодным, будто его час назад достали из ледника, и пах горьким миндалем сквозь толстое стекло. Я держала его двумя пальцами, стараясь дышать ртом, чтобы смотритель лечебницы не заметил, как у меня меняется лицо.

– Три капли на кубок воды, – сказал смотритель Гаспар, не поднимая глаз от списка. – Утром и вечером. Через неделю ему полегчает.

Через неделю он будет мертв, а не легче. Горький миндаль в такой концентрации не лечит, он останавливает сердце медленно, чтобы никто не связал смерть узника с флаконом из рук вчерашней выпускницы. Три года в академии лекарей меня учили различать яды по запаху, и последнее испытание как раз было про это: отличить снадобье от медленной казни под этикеткой снадобья.

– Господин Гаспар, в прописи от сердечной хвори миндаль не применяют. Он ядовит при нагреве и в такой дозе останавливает сердце, а не лечит его.

– Ты выпускница, а не старший аптекарь, – он впервые посмотрел на меня, и взгляд был не злой, а усталый, как у человека, который давно решил не задавать лишних вопросов. – Твое дело влить лекарство и записать, что узник его принял. Остальное решает регент.

Вот тогда я поняла, что диплом, за который я платила два года стипендией и здоровьем, только что превратился в билет на плаху, если я откажусь, и в приговор для чужого человека, если соглашусь.

Стипендия академии кормила не только меня. Дома, в комнате над лавкой травника, лежала моя младшая сестра Тоня с легкими, изъеденными зимней лихорадкой, и лекарь городской больницы сказал прямо: без дорогого корня огневицы, который продают только в столичной аптеке при дворе, она не доживет до весны. Отказ от королевского поручения означал не просто позор. Он означал, что корень я не куплю никогда.

Я перевернула флакон. На пробке, у самого горлышка, была вдавлена печать: свернувшаяся змея с раздвоенным языком. Печать придворного алхимика Вессы, а не лечебницы. Лечебные снадобья метили колосом. Я запомнила змею так же старательно, как запоминала симптомы отравления мышьяком на экзамене, и ничего не сказала.

– Хорошо, – сказала я вслух. – Утром и вечером.

Гаспар кивнул, будто и не ждал другого ответа, и махнул стражнику у двери. Мне выдали серый халат лекаря, кожаную сумку с бинтами и травами, которую я собрала сама этим утром, не подозревая, что travы в ней окажутся единственным честным лекарством во всем замке, и повели в Воронью башню.

Капитан стражи Роан шел впереди, и его шаги по каменным ступеням были такими ровными, что я невольно подстроилась под его шаг, лишь бы не думать о флаконе в сумке.

– Первая? – спросил он, не оборачиваясь.

– Первая с драконом.

– Тогда запомни: не подходи ближе вытянутой руки, не смотри ему в глаза дольше двух вдохов и не верь ни одному слову. Он умен, а умные пленники опаснее диких.

– Он же прикован.

– Языком не прикован, – Роан остановился перед дверью, окованной железом в три ряда, и понизил голос. – Он убил родного отца в приступе ярости. Совет постановил, что кровь дракона в нем взяла верх над разумом. Регент милостив, что вообще выделил лекаря, а не палача сразу.

Я хотела спросить, почему тогда лекарству полагается пахнуть казнью, но прикусила язык. Роан отпер три замка, впустил меня и запер дверь снаружи, оставив маленькое смотровое окошко приоткрытым.

Комната была круглой, с одним узким окном под потолком, и в ней пахло не кровью и не гнилью, как я готовилась, а холодным камнем и почему-то грозой, хотя небо снаружи было ясным. У дальней стены, прикованный за оба запястья к кольцам в стене, сидел он.

Первое, что я заметила, было не лицо. Была рука, обвитая цепью, вдоль которой от локтя к плечу шла тонкая сетка черной чешуи, будто кто-то нарисовал ее углем прямо под кожей и забыл стереть. Второе была рубашка, некогда белая, разорванная на груди и заляпанная то ли кровью, то ли той же чернотой. И только третьим было лицо: острые скулы, шрам через бровь, темные волосы, слипшиеся от пота, и глаза цвета старого золота, которые смотрели на меня без страха и без надежды, только с усталым любопытством.

– Новенькая, – сказал он, и голос был низким и на удивление спокойным для человека, обвиненного в убийстве отца. – Дай угадаю. Тебе велели меня вылечить.

– Мне велели дать вам лекарство.

– Это разные вещи, – он качнул цепью, и она глухо звякнула о кольцо. – Лекарство от чего? От того, что я скоро сгнию заживо, или от того, что кому-то неудобно, что я еще дышу?

Я не ответила, доставая флакон, и он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

– Молчание тоже ответ, лекарка. Как тебя зовут?

– Яся.

– Яся, – повторил он, будто пробуя имя на вкус. – А меня можешь звать Каэлем, хотя во всех бумагах регента я теперь просто узник семь.

Я подошла ближе, чем советовал Роан, потому что иначе не смогла бы разглядеть черную сетку на его коже как следует, и он замер, наблюдая за мной с той же настороженностью, с какой смотрят на человека, держащего в руках нож.

– Это не ожог и не сыпь, – сказала я скорее себе, чем ему. – Это растет изнутри.

– Три месяца назад ее не было вовсе. После смерти отца она появилась за одну ночь и с тех пор ползет. Придворный лекарь сказал, что это моя драконья кровь, наконец, решила меня сожрать, раз я убил того, кто ее сдерживал.

– Вы помните, как это случилось? Ночь, когда умер король?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и что-то в его лице дрогнуло, впервые за разговор не как насмешка, а как настоящая боль.

– Нет, – сказал он тихо. – Я помню, как отец звал меня в кабинет после полуночи. Помню, как взял с полки его любимое вино, потому что мы всегда пили его вместе перед важным разговором. А потом ничего, до того момента, как очнулся на полу его кабинета с кровью на руках, которая была не моей.

Вино. Я держала это слово в голове, как держат горячий уголь, боясь и уронить, и обжечься. Отравленное вино объяснило бы провал в памяти лучше, чем внезапная жажда крови у человека, который три месяца провел на цепи и ни разу не тронул ни стражника, ни меня, хотя мог бы дотянуться до моего горла раньше, чем я закончила бы фразу.

– Я вам не верю, – сказала я вслух, потому что должна была это сказать, если за окошком в двери кто-то слушал. – Но я вам и не палач.

– Тогда кто ты?

Я откупорила флакон, вылила его содержимое не в кубок, а в узкую щель между камнями пола, где сквозняк тут же разнес горький запах миндаля так, что его нельзя было отличить от запаха самого камня, и достала из сумки собственный отвар пустырника и меда, который варила для сестры каждый вечер уже полгода.

– Лекарь, который делает то, что должен, а не то, что велено.

Он смотрел, как я подношу ему настоящий кубок, и в золотых глазах было что-то похожее на удивление, смешанное с осторожностью человека, слишком часто обманутого, чтобы поверить в доброту сразу.

– Если Гаспар проверит флакон…

– Флакон будет пуст, как он и хотел. А вы будете живы дольше, чем на неделю, которую мне отвели.

Он выпил маленькими глотками, не сводя с меня взгляда, и в этот момент моя рука, придерживавшая его запястье, чтобы кубок не выскользнул из скованных пальцев, коснулась чешуи под манжетой цепи.

Пендант на моей шее, серебряный медальон, доставшийся мне от матери и никогда прежде не проявлявший себя ничем, кроме памяти о ней, вдруг потеплел сквозь ткань платья так резко, что я вздрогнула и отдернула руку.

Каэль тоже это почувствовал. Черная сетка на его коже под моими пальцами на мгновение вспыхнула не чернотой, а тусклым золотом, точно под углем тлел огонь, и тут же погасла, будто испугавшись собственного света.

– Что это было, – спросил он, и в голосе впервые прозвучало не любопытство, а тревога.

Я не успела ответить. В окошке двери лязгнул засов, и голос Роана произнес снаружи слишком быстро для случайного визита:

– Время вышло, лекарка. Выходи.

Я спрятала медальон под воротник, забрала пустой флакон из-под яда и вышла, стараясь, чтобы руки не дрожали. Роан запирал замки один за другим, и лицо у него было такое, будто он что-то решил для себя, пока ждал за дверью.

– Через три дня придешь снова, – сказал он, не глядя на меня, спускаясь по лестнице первым. – Гаспар передал, что если к тому сроку узник сам не ослабнет настолько, чтобы regent счел дело решенным, тебе прикажут закончить иначе. Не флаконом.

– Что значит иначе?

Роан остановился на середине лестницы и наконец обернулся, и в его взгляде была не угроза, а что-то похожее на предупреждение.

– Это значит, лекарка, что у тебя есть три дня, чтобы решить, на чьей ты стороне, потому что регент своего решения не изменит, а я, в отличие от Гаспара, читать по лицам умею. Я видел, как ты держала тот флакон.

Он пошел дальше вниз, не дожидаясь ответа, и я осталась стоять на холодной ступени с пустым флаконом в кармане и медальоном, все еще теплым на груди сквозь ткань, гадая, что именно он видел и кому успел об этом сказать.

Три дня. За три дня корень огневицы для Тони подорожает еще на полмонеты, а Гаспар потребует отчет о том, насколько ослаб узник семь. Я могла соврать в отчете один раз, может быть два, но не бесконечно, и рано или поздно кто-то другой войдет в круглую комнату с флаконом вместо меня и не станет выливать яд в щель между камнями.

Вернувшись в свою каморку при лечебнице тем же вечером, я достала из сундука старый дневник матери, единственную вещь, оставшуюся после ее смерти пять лет назад, кроме самого медальона, и раскрыла его на последних страницах, которые никогда прежде не могла прочесть до конца, потому что там мать перестала писать разборчиво, будто торопилась или боялась.

На одной из последних записей, между рецептом отвара от лихорадки и списком трав для зимнего запаса, была наспех нарисована та же сетка линий, что я видела на руке Каэля, а рядом, ее собственной рукой, было выведено одно слово, подчеркнутое дважды: снята.

Я смотрела на этот рисунок до тех пор, пока свеча не оплыла до половины, и впервые за пять лет поняла, что моя мать не просто лечила больных в этом замке. Она уже однажды снимала точно такое же проклятие с кого-то из рода драконов, и, судя по тому, как оборвался дневник тремя страницами позже, эта работа стоила ей жизни.