Первая, кто не вернулась

Первой на моих глазах в Академии Порога умерла девушка, чье имя я даже не успела спросить.

Она стояла в шеренге третьей от меня, невысокая, с рыжими косичками и веснушками, и всю дорогу до испытательного зала шептала себе под нос считалку, будто это могло защитить ее от того, что нас ждало впереди. Когда экзаменатор в черной мантии указал на нее и произнес одно единственное слово, порог, девушка сделала три шага вперед, коснулась рукой каменной арки, светившейся тусклым синим светом, и просто исчезла, без крика, без вспышки, без всякого драматического эффекта, будто ее никогда и не было.

Никто из преподавателей даже не моргнул.

— Следующая, — произнес экзаменатор ровным голосом, сверяясь со списком в руках.

Я стояла в шеренге пятидесяти новоприбывших, зажатая между заплаканной девчонкой из южных провинций и высоким угрюмым парнем, который единственный из всех присутствующих смотрел на арку не с ужасом, а с тем же спокойствием, что и преподаватели.

— Что с ней случилось, — прошептала я, обращаясь скорее к самой себе, чем к кому либо конкретно.

— Порог не пропустил, — ответил угрюмый парень, не поворачивая головы. — Значит, не годится в хранители. Обычное дело для первого испытания.

— Обычное дело, — повторила я, чувствуя, как к горлу подкатывает что то холодное и тяжелое. — Она умерла.

— Технически не умерла. Технически ее просто не приняли.

Меня зовут Мира Стужина, и десять лет назад я утонула в замерзшем озере родной деревни, провела десять минут без единого удара сердца, а потом открыла глаза на берегу, будто ничего и не случилось, если не считать белого узора шрамов на запястье, похожего на трещины на льду. С тех пор жители деревни смотрели на меня как на что то не вполне живое, а полгода назад за мной приехала карета из столицы с гербом Академии Порога, готовящей хранителей границы между миром живых и миром мертвых.

Мне никто не объяснил, зачем именно я подхожу для такого обучения, кроме короткой фразы вербовщика: отметка смерти на коже говорит сама за себя.

Теперь, стоя в этом зале и наблюдая, как одноклассница исчезает в арке без следа, я начала подозревать, что фраза про отметку смерти означала куда больше, чем мне показалось изначально.

— Мира Стужина, — назвал мое имя экзаменатор, не отрывая взгляда от списка.

Ноги у меня стали ватными, но я заставила себя выйти из шеренги и подойти к арке, светившейся тем же холодным синим светом, что поглотил девушку с рыжими косичками несколько минут назад. Вблизи арка оказалась выше, чем казалось издалека, а камень вокруг нее был испещрен тонкими рунами, часть которых мерцала, часть оставалась темной и мертвой.

— Коснись порога, — приказал экзаменатор.

Я протянула руку к холодному камню, ожидая либо ничего, либо мгновенного исчезновения, как у предыдущей девушки. Вместо этого, стоило моим пальцам коснуться поверхности арки, руны вспыхнули все разом, ярче, чем у любого из проходивших испытание передо мной, и по залу пронесся тихий гул, будто камень узнал меня.

Экзаменатор впервые за все утро поднял взгляд от списка и уставился на меня с выражением, которое я не смогла разобрать: то ли удивление, то ли тревога, то ли нечто похожее на узнавание.

— Проходит, — произнес он после паузы, слишком долгой для простой формальности. — Следующая.

Я отступила от арки, чувствуя на себе взгляды всей оставшейся шеренги, и заметила, что угрюмый парень, стоявший рядом со мной, теперь смотрит на меня куда внимательнее, чем прежде.

— Впечатляюще, — сказал он тихо, когда я вернулась на свое место. — Обычно руны загораются едва заметно. У тебя они вспыхнули, как маяк.

— Это плохо или хорошо.

— Смотря для кого.

Он не стал развивать мысль, а я не успела спросить дальше, потому что экзамен продолжился, и еще двое студентов не прошли порог так же, как рыжая девушка, оба раза без единого объяснения со стороны преподавателей. К концу утра из пятидесяти новоприбывших осталось сорок семь.

После испытания нас развели по учебным крыльям, и я оказалась в комнате напротив того самого угрюмого парня, назвавшегося Ратмиром, единственного, кто хоть что то объяснил мне за все утро.

— Ты давно здесь учишься, — спросила я, когда мы столкнулись в коридоре у распределительной доски с расписанием.

— Второй год. Из моего набора осталось девять человек из сорока, — ответил он буднично, будто говорил о погоде, а не о тридцати одном исчезнувшем однокурснике.

— И тебя это не беспокоит.

— Беспокоило первые полгода. Потом я понял, что беспокойство не помогает пройти испытания, помогает только внимательность.

— Внимательность к чему.

Ратмир огляделся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос настолько, что мне пришлось податься вперед, чтобы расслышать.

— К тому, что список погибших на испытаниях не такой случайный, каким его подают, — сказал он. — Есть закономерность в том, кто именно не проходит порог, и она не имеет никакого отношения к способностям студента.

— Что за закономерность.

— Пока не уверен полностью. Но у каждого, кто исчез за последние два года, была своя странность, свой особый след, похожий на твою отметку смерти, только у всех разный. У одного была способность видеть чужие сны. У другой родимое пятно в форме воронки, точь в точь как знак смерча, убившего ее семью. Все они были не просто студентами с плохими способностями к хранительству. Они были кем то, за кем, судя по всему, кто то охотился еще до того, как они вообще попали в академию.

Я почувствовала, как холод, поселившийся во мне после исчезновения рыжей девушки, стал плотнее, тяжелее, будто оседал где то под ребрами.

— Ты хочешь сказать, что академия не отсеивает неспособных, а выдает кого то на съедение, — сказала я медленно, проговаривая мысль, которую боялась произнести вслух.

— Я хочу сказать, что не советую тебе слишком выделяться на испытаниях, — ответил Ратмир, впервые за весь разговор посмотрев мне прямо в глаза. — А твои руны сегодня утром вспыхнули так, что заметил весь зал, включая, полагаю, тех, кому лучше было бы тебя не замечать вовсе.

Разговор прервал колокол, зовущий на общий ужин, и Ратмир, коротко кивнув мне на прощание, свернул в сторону мужского крыла, оставив меня в одиночестве переваривать услышанное.

В обеденном зале новоприбывших рассадили за длинными каменными столами вперемешку со студентами старших курсов, и я обнаружила рядом с собой девушку с ледяным взглядом и безупречно заплетенной косой, которая представилась Верой и тут же сообщила, что ее семья три поколения подряд поставляет академии лучших хранителей.

— Ты та самая, у кого руны вспыхнули на весь зал, — сказала Вера, разглядывая меня с нескрываемым интересом, в котором зависти было куда больше, чем дружелюбия. — Обычно так реагируют на кровь основателей академии. Странно видеть подобное у деревенской девчонки без единого предка среди хранителей.

— Я тоже удивилась не меньше твоего, — ответила я, стараясь не показать, насколько сильно меня задело слово деревенская, произнесенное с такой откровенной брезгливостью.

— На твоем месте я бы поостереглась удивляться вслух, — заметила Вера, понижая голос. — Преподаватели не любят студентов, которые выделяются раньше времени. В прошлом наборе была девушка, тоже вспыхнувшая ярче обычного на пороге. Продержалась два месяца.

— Что с ней случилось.

— Никто не знает точно. Просто в один день ее вещи собрали и увезли, а имя вычеркнули из списков, будто ее никогда и не было в академии.

Я замерла с ложкой на полпути ко рту, вспоминая слова Ратмира про закономерность среди пропавших студентов, и решила, что о папке с личными делами, которую собиралась найти в библиотеке, лучше пока никому не рассказывать, даже случайной соседке по столу.

После ужина, вместо того чтобы отправиться отдыхать вместе с остальными новоприбывшими, я решила заглянуть в архивную библиотеку крыла, о которой упоминалось в приветственном свитке как о месте, доступном студентам для самостоятельной подготовки. Библиотекарь, сухая пожилая женщина с вечно недовольным лицом, без особого интереса указала мне на дальний стеллаж с личными делами студентов прошлых наборов.

Я не собиралась искать ничего конкретного, просто хотела понять, с чем имею дело, но почти сразу наткнулась взглядом на папку с грифом следующее испытание, лежавшую поверх стопки на столе, будто ее забыли убрать. Оглянувшись и убедившись, что библиотекарь занята своими делами в другом конце зала, я открыла папку.

Внутри оказался список из двенадцати имен, назначенных на испытание, которое, судя по дате, должно было состояться уже через две недели, задолго до того, как большинство из нас успеет пройти хотя бы базовый курс подготовки. Я пробежала список глазами, ища знакомые имена, и почувствовала, как сердце пропускает удар, когда увидела собственное.

Мира Стужина. И рядом, мелким аккуратным почерком, короткая пометка на полях: уже выбрана.

Не отобрана случайным образом среди новых студентов, как я предполагала, а выбрана заранее, судя по всему, задолго до того, как я вообще переступила порог этой академии, задолго до вступительного испытания, задолго до кареты, приехавшей за мной в родную деревню.

Я захлопнула папку дрожащими руками и постаралась выровнять дыхание, чувствуя, как по коже расползается тот же холод, что десять лет назад сковал меня на дне замерзшего озера.

Кто то в этих стенах знал обо мне задолго до сегодняшнего утра. И этот кто то уже решил, что мое место среди тех двенадцати имен, которым, если верить словам Ратмира, предстояло исчезнуть точно так же, как рыжая девушка с косичками, чье имя я так и не успела узнать.