Алтарь треснул
Алтарь треснул в тот момент, когда я положил на него ладонь, и по толпе пронесся выдох, будто с площади разом выпустили весь воздух.
Я не успел испугаться. Сначала пришла мысль, дурацкая и совершенно не вовремя: теперь дед меня точно убьет, если узнает, что я сломал городскую реликвию в первый же день Пробуждения.
Каменная плита под моей рукой была теплой, как рассказывали старшие, только тепло вдруг стало обжигающим, а потом исчезло совсем, будто кто то одним движением выключил печь. Черная трещина побежала от центра к краям, тонкая и ровная, будто ее провели по линейке.
Толпа за спиной молчала. Молчание было хуже крика.
Впереди, на помосте, распорядитель Церемонии, седой мужчина в белом кителе Хранителей Порядка, смотрел не на трещину, а на меня. Таким взглядом смотрят не на мальчишку из слободы, а на то, что нужно немедленно записать в протокол.
Система должна была выдать зрителям светящуюся надпись над моей головой: имя, класс, уровень. У всех перед этим появлялось. У рыжей Марты из пекарни высветилось Пекарь Огня, и толпа зааплодировала, потому что это редкий бытовой класс с бонусом к урожаю зерна. У Богдана, старшего сына кузнеца, вышло Латник, обычная воинская ветка, но крепкая и надежная, такую любят наемники.
Надо мной не появилось ничего. Пустое место в воздухе, будто дыра в плотной ткани неба.
Кто то в толпе выдохнул слово, и оно тут же расползлось, как масло по воде.
Пустой.
Я не был пустым. Внутри, там, где у остальных горела ровная строка с классом, у меня плыли буквы, видные только мне, будто написанные на внутренней стороне век.
Класс определен: Пожиратель Систем. Редкость: вне таблицы. Отображение для посторонних запрещено протоколом Ядра.
Я моргнул. Буквы никуда не делись.
— Денис, ноль, оказывается, ты еще и алтари ломаешь, — раздался голос, который я узнал без труда. — Может, тебя вообще не боги забыли, а бухгалтерия.
Стелла, дочь старосты, стояла у самого помоста в новом синем платье, сшитом специально ради сегодняшнего дня, и смотрела на меня с тем восторгом, с каким смотрят на чужую беду, если беда достаточно смешная.
Кто то засмеялся, не все, но достаточно, чтобы щеки у меня загорелись сильнее треснувшего камня.
Я хотел ответить что то хлесткое, как учил дед, но горло стянуло, и вместо слов вышел только сухой вдох.
Распорядитель поднял руку, и площадь послушно затихла.
— Технический сбой, — произнес он ровным голосом, каким обычно объявляют о переносе рынка из за дождя. — Кандидат Денис Корнев направляется в архив Хранителей для повторной проверки. Церемония продолжается.
Повторная проверка звучала спокойно только для тех, кто не слышал слухов о том, что происходит с теми, кого уводят с помоста в архив. Обычно оттуда возвращались через час, бледные, с обычным классом, вписанным задним числом. Иногда не возвращались вообще, и тогда семьям сообщали, что кандидат решил поступить на службу в дальний гарнизон.
Меня взяли под локти двое в белых кителях, вежливо, но так, что вырваться было бы больно.
Дед, стоявший у самого края толпы, шагнул было вперед, и один из Хранителей, не оборачиваясь, положил ладонь на рукоять короткого жезла у пояса. Дед остановился. Он был старый, но не глупый.
— Держись, — крикнул он мне вслед, и в этом крике было больше страха, чем во всей сегодняшней церемонии.
Меня повели через боковую арку к низкому серому зданию без вывески, которое в слободе называли просто архивом и старались обходить по другой улице.
Внутри пахло пылью и чем то металлическим, будто воздух годами пропускали через раскаленную решетку. Коридор тянулся длинный и без окон, с редкими светильниками, вмонтированными прямо в камень.
— У кого научился так подделывать отображение, — тихо спросил один из конвоиров, помоложе, покосившись на меня по дороге.
— Я ни у кого не учился, — ответил я честно. — Я даже не знаю, что там у меня написано.
Он не поверил, это было видно по лицу, но промолчал.
Меня завели в комнату без мебели, если не считать одного кресла посередине, утыканного тонкими медными штырями, торчащими из подлокотников и спинки, будто иглы недовольного ежа. Второй конвоир, старший, жестом указал сесть.
Штыри впились в запястья сразу, как только я опустил руки на подлокотники, тонко, почти не больно, но очень уверенно, будто кресло точно знало, куда именно нужно войти.
Экран Ядра, вмонтированный в стену напротив, засветился, и по нему побежали строки, слишком быстрые и слишком мелкие, чтобы я успевал их читать.
— Класс вне таблицы фиксируется раз в несколько поколений, — сказал старший конвоир, не глядя на меня, будто разговаривал с самим Ядром. — В прошлый раз носитель сжег половину гарнизонной библиотеки просто тем, что зашел внутрь и постоял у книжных полок час. Мы не хотим повторения.
— Я не жег никаких библиотек, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я вообще не понимаю, что происходит.
Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде впервые мелькнуло не подозрение, а усталость.
— Пожиратель Систем не разрушает предметы, парень, — сказал он. — Он забирает то, что делает предмет предметом. Библиотека сгорела, потому что из книг исчезли буквы. Просто исчезли, будто их и не было. Носитель тогда даже не понял, что это сделал он.
По коже побежали мурашки. Я вспомнил вчерашний вечер, когда доставал из сундука старую монету деда, единственную вещь, оставшуюся от отца, и монета вдруг стала непривычно легкой в ладони, будто из металла ушла половина веса. Тогда я решил, что показалось.
Экран Ядра моргнул, и строки на нем перестроились в одну, крупную, видную даже мне.
Угроза Ядру: неопределена. Рекомендация: изоляция до выяснения.
— Изоляция, — повторил старший конвоир вслух, будто пробуя слово на вкус. — Это может означать архив на неделю. А может означать архив навсегда, если Ядро решит, что риск того стоит.
Я вцепился пальцами в подлокотники, и штыри тут же кольнули сильнее, будто предупреждая не дергаться.
За дверью послышался шум, шаги, чей то резкий голос, требующий немедленно пропустить. Дверь открылась без стука.
На пороге стоял мужчина в темно-синем плаще с гербом городского совета, немолодой, с властным тяжелым лицом, какое бывает у людей, привыкших, что им не отказывают.
— Советник Гардвейн, — произнес младший конвоир с явным напряжением в голосе.
— Я хочу видеть кандидата, — сказал советник, даже не взглянув на конвоиров, будто их тут вообще не было. — Мне сообщили о технической аномалии на Церемонии. Как городской куратор протокола Пробуждения, я обязан провести собственную оценку.
Он подошел ближе, остановился в паре шагов от кресла и посмотрел на меня так внимательно, что захотелось стать чуть меньше, чем я есть.
— Дай мне руку, мальчик, — сказал он и сам протянул свою, унизанную двумя тяжелыми перстнями.
Я не хотел. Что то в самой глубине, там же, где горели строки моего класса, вопило, что делать этого категорически нельзя. Но штыри в кресле не позволяли отказаться вежливо, а конвоиры смотрели так, что спорить с советником явно не входило в их планы.
Я протянул руку и коснулся его пальцев.
В ту же секунду в голове прозвучал новый текст, холодный и очень четкий, будто кто то произнес его прямо в затылок. Обнаружен доступный ресурс: Навык Печать Согласия, редкость эпическая, владелец Гардвейн Ретт. Поглотить.
Я не успел ничего решить. Что то внутри само сделало выбор за меня, быстро и жадно, как голодный делает первый укус.
Советник охнул и отдернул руку, будто его укусила змея. Перстень на указательном пальце, тот самый, с гербом совета, потускнел прямо на глазах, камень внутри почернел и рассыпался в пыль.
— Что ты сделал, — произнес он тихим, страшным голосом, глядя на свою руку так, будто она принадлежала кому то другому.
В голове тем временем плыла новая строка, и от нее перехватило дыхание сильнее, чем от треснувшего алтаря. Навык получен: Печать Согласия. Эффект: любое устное обещание становится юридически необратимым по воле носителя.
Конвоиры перевели взгляд с почерневшего перстня на меня, и в комнате стало очень, очень тихо.
Советник Гардвейн попятился к двери, придерживая обожженную руку так, будто она могла отвалиться.
— Заберите его в отдельную камеру, — произнес он резко, обращаясь уже не ко мне, а к конвоирам. — Немедленно. И вызовите инквизитора Ядра, а не рядового дознавателя. Это не техническая аномалия. Это диверсия.
— Я не диверсант, — сказал я, хотя в этот момент сам был не до конца уверен в собственных словах. — Я даже не знал, что могу это сделать.
Он не ответил. Развернулся и вышел, оставив в комнате запах дорогого масла для волос и что то еще, кислое, похожее на страх.
Младший конвоир посмотрел на меня иначе, чем в коридоре, без враждебности, скорее с любопытством, смешанным с осторожностью, с какой смотрят на зверя в клетке, если зверь вдруг оказался разумнее, чем ожидалось.
— Ты правда не знал, — тихо спросил он.
— Правда, — ответил я.
Он помолчал, потом наклонился ближе, будто боялся, что старший услышит.
— Тогда советую тебе быстро научиться выбирать, что забирать, а что нет, — шепнул он. — Потому что в следующий раз рядом с тобой может оказаться не спесивый советник с перстнем, а Хранитель Ядра. А у них навыки такие, что без них они умирают на месте.
От этой мысли мне стало по настоящему страшно, страшнее, чем от треснувшего алтаря и черного экрана вместе взятых.
Дверь снова открылась, и без стука в комнату ворвался человек, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть.
Мой лучший друг Тарас, невысокий, взъерошенный, с вечно расстегнутым воротником форменной рубашки архивного посыльного, влетел внутрь, будто за ним гнались.
— Я тут работаю, — выпалил он вместо приветствия, задыхаясь. — Помощником писца, третья неделя. Услышал по коридору, что привезли парня с алтаря, который сломал реликвию, и сразу понял, что это ты, потому что кто еще у нас в городе такой везучий на несчастья.
— Спасибо, что напомнил, — буркнул я.
Тарас плюхнулся на корточки рядом с креслом, оглядел медные штыри в подлокотниках с профессиональным интересом человека, который явно уже видел такие кресла не раз, и присвистнул.
— Кресло третьего уровня допроса, — сказал он вполголоса. — Это серьезно, брат. Такие используют, только если реально подозревают государственную угрозу, а не мелкое жульничество.
— Я не жулик, — сказал я в который раз за вечер, начиная уставать от этой фразы.
— Да я же не спорю, — отмахнулся Тарас. — Я просто говорю, что если тебя записали в государственную угрозу, из архива обычной взяткой уже не выйти. Тут нужен план получше.
Старший конвоир кашлянул многозначительно, напоминая, что он все еще стоит в комнате и все слышит.
Тарас мигом сделал вид, что просто принес срочные бумаги, взмахнул папкой, которую держал под мышкой, и торжественно сообщил, что распорядитель Церемонии требует кандидата обратно на площадь для завершения протокола, потому что без завершенной записи в городской реестр появится дыра, а дыры в реестре Ядро не любит больше всего на свете.
— Это выдумка, — произнес старший конвоир без особой уверенности.
— Хотите, чтобы завтра пришла инспекция реестра и спросила, почему в записях кандидата номер двести двенадцать зияет пустота размером в целую жизнь, — невозмутимо парировал Тарас. — Мне то не сложно доложить, я просто посыльный.
Конвоир засомневался, и в этом сомнении было мое единственное окно.
Пока он колебался, экран Ядра на стене вдруг замигал сам по себе, без чьей либо команды, и по нему побежала одна единственная строка, ярче всех предыдущих. Обнаружена связь: артефакт Монета Пепла, статус активирован носителем неосознанно. Источник силы найден.
Я похолодел. Монета деда, та самая, что стала легче в моей ладони вчера вечером, оказалась вовсе не простой памятной вещицей, как я думал всю жизнь.
Тарас, продолжавший размахивать папкой перед конвоирами, тоже увидел строку на экране, и его лицо на секунду стало абсолютно серьезным, без единой шутки, что для него самого по себе было почти чудом.
— Что за монета пепла, — одними губами спросил он.
— Понятия не имею, — так же беззвучно ответил я, хотя внутри уже понимал, что понятия иметь придется очень быстро, потому что штыри в подлокотниках вдруг разжались сами собой, а дверь позади конвоиров с грохотом распахнулась от удара снаружи.
В проеме появился высокий силуэт в черном плаще без единого герба, с лицом, скрытым низко надвинутым капюшоном.
— Инквизитор Ядра, — выдохнул старший конвоир так, что стало ясно: даже он боится этого гостя куда сильнее, чем меня.