Котел, который не должен был взорваться
Манометр на паровом котле миноносца пополз за красную черту в тот самый момент, когда я понял, что стою в чужом теле посреди чужого 1904 года.
Секунду назад я, инженер Матвей Аркадьевич Ряжский, тридцати одного года от роду, читал показания приборов с уверенностью человека, который делал это тысячу раз. Мгновением раньше, если верить обрывкам чужой памяти, хлынувшим в голову одновременно с моим появлением, я вообще был другим человеком, современным инженером-механиком из двадцать первого века, уснувшим на диване перед телевизором после смены. Как эти два факта уместились в одной голове одновременно, разбираться было решительно некогда.
Стрелка манометра дрожала у отметки, за которой начиналось разрушение котла.
— Ряжский, чего встал столбом! — заорал кочегар Спиридон, огромный детина с лицом, черным от угольной пыли, перекрикивая гул машинного отделения миноносца «Стремительный». — Клапан заело, травит сверх меры!
Клапан. Я скользнул взглядом по хитросплетению труб и рычагов, и чужая инженерная память тут же подсунула мне схему целиком, будто открыли книгу на нужной странице. Предохранительный клапан, тот самый, что должен был стравливать избыточное давление, был перекрыт намертво заклиненным стопором, которого там по чертежу быть не могло вовсе.
Кто-то поставил этот стопор нарочно.
— Всем из отсека! — крикнул я, и голос сорвался на хрип от жара и пара, заполнявших тесное машинное отделение. — Спиридон, тащи людей на палубу, у нас минута, может, меньше!
— А ты? — кочегар замер в проходе, глядя на меня с недоверием человека, который последние два месяца считал господина инженера кабинетным теоретиком, а не человеком действия.
— Я попробую сбить давление вручную. Иди!
Спиридон исчез в клубах пара, толкая перед собой двух молодых матросов, а я остался один на один с ревущим котлом и мыслью, от которой похолодело быстрее, чем от жара машинного отделения: если я ошибусь в следующие тридцать секунд, миноносец разлетится вместе со мной, а вместе с ним, возможно, и вся эскадра, стоявшая на рейде Порт-Артура в паре кабельтовых.
Порт-Артур. 1904 год. Февраль.
Чужая память подсказывала дату с готовностью справочника, а моя собственная, современная, уже кричала во весь голос, что это за дата такая. Через считанные дни, если история пойдет тем же путем, что я помнил из учебников, японские миноносцы нанесут внезапный удар по русской эскадре прямо здесь, на этом самом рейде, без объявления войны. А пока что все вокруг жили обычной мирной жизнью, готовясь к учениям, и никто, кроме меня, не подозревал, что счет уже пошел на дни.
Разбираться с большой историей будет некогда, если сначала не разберусь с маленькой, ревущей прямо передо мной.
Я схватил разводной ключ с ближайшего верстака и рванулся к стопору клапана, обжигая ладони через тряпку, обмотанную вокруг рукояти горячего металла. Стопор действительно был чужим, свежепригнанным куском стали, которого не должно было существовать в этой системе, кто-то подогнал его под клапан с ювелирной точностью, зная, что делает.
Значит, диверсия. Не случайная поломка, а расчет.
Ключ не поддавался. Стопор был приварен, а не просто вставлен, и обычным инструментом его было не сорвать за оставшиеся секунды. Манометр полз дальше, стрелка почти легла на предел, и я почувствовал, как под ногами начала мелко дрожать вся палуба от нарастающей вибрации перегруженного металла.
Оставался единственный вариант, который подсказывала уже не чужая память инженера Ряжского, а моя собственная, из другого века, из курса безопасности на производстве, который я когда-то проходил по обязаловке и никогда не думал, что пригодится.
Аварийный сброс через дублирующий контур.
На старых котлах, если верить памяти современного инженера, иногда монтировали резервную линию сброса пара, отдельную от основного клапана, специально на случай подобной аварии, но пользовались ей крайне редко, потому что резкий сброс через нее мог покалечить самого человека, стоящего рядом. Я огляделся, ища на панели рычаг, которого чужая память Ряжского не помнила вовсе, потому что тот, судя по всему, никогда не изучал устройство котла настолько глубоко, интересуясь больше расчетами, чем практикой.
Рычаг нашелся под слоем угольной пыли в самом углу, почти незаметный, с облупленной латунной табличкой «Резерв».
— Прости, если ошибаюсь, — пробормотал я вслух и рванул рычаг на себя всем весом.
Пар с ревом ударил в сторону, в специально устроенный отвод, обжигая мне левую руку сквозь рукав кителя, и стрелка манометра дрогнула, замерла на самой красной черте, а затем медленно, мучительно медленно, поползла обратно вниз.
Котел не взорвался.
Я осел на металлический пол машинного отделения, чувствуя, как дрожат колени, а обожженная рука начинает пульсировать болью, куда более настоящей, чем вся эта фантастика про перенос сознания. Через минуту в отсек ворвались люди, Спиридон впереди всех, с лицом человека, ожидавшего увидеть на полу труп, а нашедшего живого, хоть и покалеченного инженера.
— Живой! — выдохнул кочегар с искренним, почти детским облегчением. — Ваше благородие, да как же вы...
— Стопор на клапане, — перебил я, стараясь говорить твердо, хотя голос все еще дрожал от пережитого. — Кто-то приварил лишнюю деталь на предохранительный клапан. Это не поломка. Это диверсия.
Слово упало в притихший отсек тяжелее, чем упал бы сам взрыв.
— Диверсия, — повторил незнакомый голос от входа, и я поднял голову, чтобы увидеть человека, которого чужая память тут же подписала именем: лейтенант Северцев, флагманский артиллерийский офицер, известный своей въедливостью и почти маниакальной подозрительностью ко всему, что происходило на эскадре в последние недели. — Занятное слово для инженера, только что откачавшего пар из горящего котла, Матвей Аркадьевич. Откуда такая уверенность?
Что-то в его тоне царапнуло острее ожога на руке.
— Стопор приварен свежим швом, — ответил я, стараясь подобрать слова, которые звучали бы естественно для инженера начала века, а не выдавали бы во мне человека, слишком много знающего о вещах, которые здесь еще не изобрели. — Заводской брак так не выглядит, я проверял чертежи этого клапана лично перед выходом в море. Кто-то добавил деталь уже после проверки.
Северцев прищурился, разглядывая меня с выражением человека, что-то прикидывающего в уме.
— Вы понимаете, Матвей Аркадьевич, что если ваши слова подтвердятся, на эскадре объявится диверсант в самый разгар подготовки к возможному столкновению с японцами? И вы понимаете, что первым под подозрение попадет человек, первым обнаруживший диверсию и первым же оказавшийся у нужного клапана в нужный момент?
Я похолодел, и на этот раз холод не имел отношения к обожженной руке.
— Вы полагаете, что я сам приварил стопор к собственному котлу, а потом чуть не взлетел на воздух вместе с миноносцем ради алиби?
— Я полагаю, — Северцев не отвел взгляда, — что войну еще не объявили, а на «Стремительном» уже завелась гниль. И что до утра каждый, кто был в этом отсеке за последние сутки, ответит мне на несколько вопросов лично. Начиная с вас, инженер.
Спиридон за спиной лейтенанта переступил с ноги на ногу, явно не желая оказаться свидетелем против человека, которого только что сам называл живым.
— Извольте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне скрывать нечего.
Что мне действительно было скрывать, так это то, что я знал о ближайших днях больше, чем позволял себе показывать, и что настоящая опасность угрожала не одному миноносцу, а всей эскадре целиком, стоявшей на открытом рейде без должной готовности, ровно так, как это описывали учебники истории моего собственного, будущего века.
Северцев отвернулся к выходу, бросив через плечо короткое:
— Отдыхайте пока, инженер. Разговор не окончен.
Когда шаги лейтенанта стихли в коридоре, Спиридон присел рядом со мной на корточки, разглядывая обожженную руку с неподдельным сочувствием.
— Тяжко вам будет, ваше благородие. Северцев если вцепится, не отпустит, пока правды не добьется, а то и без правды осудит, была бы зацепка.
— Значит, надо найти настоящего диверсанта раньше, чем он найдет мне приговор, — я осторожно согнул обожженные пальцы, проверяя, слушаются ли они. — Скажи, Спиридон, кто в последние два дня заходил в машинное отделение кроме штатной смены? Хоть кто-нибудь посторонний, хоть на минуту?
Кочегар задумался, хмуря черные от копоти брови, и я видел, как в его глазах медленно проступает то же самое понимание, что уже жгло меня изнутри: если диверсант действовал внутри команды, значит, врагом мог оказаться любой из тех, кого еще вчера считали своими.
— Был один, — сказал наконец Спиридон, понижая голос до едва слышного шепота. — Позавчера, под вечер. Человек от берегового интендантства, документы в порядке были, я сам проверял. Сказал, проверяет запасы угля. А сам все больше на трубы поглядывал, чем на бункер.
— Приметы запомнил?
— Приметил одно, ваше благородие. Говорил по-русски чисто, да только когда сплюнул на палубу с досады, что бункер заперт, выругался не по-нашему. Коротко так, сквозь зубы. По-японски, кажется, хотя я в этом не силен.
Я замер, чувствуя, как обожженная рука вдруг перестала болеть вовсе, будто все тело сосредоточилось на одной единственной мысли.
Если японская разведка уже действовала внутри Порт-Артура за считанные дни до внезапного удара, значит, история двигалась даже быстрее, чем я помнил по учебникам, и у меня оставалось не недели, а часы, чтобы решить, что делать со знанием, ради которого меня, кем бы я ни был на самом деле, зашвырнуло на сто с лишним лет назад в тело инженера, только что спасшего один-единственный миноносец от одного-единственного взрыва.
Спасти всю эскадру предстояло совсем иначе, и первым шагом было выяснить, куда исчез человек от берегового интендантства, который ругался по-японски и слишком внимательно смотрел на трубы чужого корабля.
— Записи о нем остались? — спросил я, поднимаясь на ноги и стараясь не морщиться от боли в обожженной руке. — Пропуск, накладная, хоть что-нибудь с именем?
— Должны в судовом журнале интендантской части быть, — Спиридон почесал в затылке, оставляя на лбу свежую полосу угольной пыли. — Только журнал этот у писаря Прохорова, а Прохоров человек Северцева, ваше благородие. Что бы вы у него ни спросили, лейтенант к вечеру будет знать слово в слово.
Замечание было дельным, и я мысленно отметил, что чужая память Ряжского, при всей своей инженерной дотошности, ничего не подсказывала о людях эскадры и их тайных связях, а вот кочегар, проживший здесь всю жизнь, ориентировался в этом лабиринте куда увереннее любого справочника.
— Тогда обойдемся без журнала, — сказал я. — Ты говорил, человек интересовался бункером угля больше, чем трубами. Может, он искал не сам корабль, а что-то, что на нем везли?
Спиридон нахмурился, явно прокручивая в памяти позавчерашний день заново.
— А ведь верно, — протянул он медленно. — Мы третьего дня приняли особый груз с берега, два ящика, опечатанные штабной печатью. Сгружали ночью, при фонарях, и офицер, что сопровождал, велел держать язык за зубами. Я как раз тогда этого интендантского и заметил у бункера, шагах в десяти от ящиков.
Два опечатанных ящика, доставленных тайно, ночью, накануне предполагаемого удара. Мысль о том, что могло в них находиться, ворочалась в голове неповоротливо, как жернов, но одно я понимал совершенно точно: если диверсант интересовался именно этим грузом, значит, ящики стоили куда больше человеческой жизни, включая мою собственную.
— Где сейчас эти ящики?
— В носовом трюме, под замком, ключ у боцмана. — Спиридон покосился на дверь, за которой уже давно стихли шаги Северцева, и понизил голос до едва слышного шепота. — Только соваться туда без спроса, ваше благородие, при нынешних подозрениях, это все равно что самому себе приговор подписать.
Я невольно усмехнулся, хотя веселого в положении не было ровным счетом ничего.
— У меня, кажется, уже есть один приговор, дожидается меня в кабинете Северцева. Хуже уже вряд ли станет, а вот времени на приличия у нас с тобой нет совсем. Веди к боцману, только тихо.
Спиридон помедлил еще секунду, разглядывая меня так, будто заново оценивал, стоит ли доверие командиру, готовому за одну ночь превратиться из кабинетного теоретика в человека, лезущего с обожженной рукой прямиком в самое опасное место на всем корабле. Потом молча кивнул и первым шагнул к выходу из машинного отделения, а я, прижимая к боку пульсирующую болью руку, двинулся следом, понимая, что обратной дороги к спокойной жизни инженера-теоретика для меня, кем бы я ни был на самом деле, больше не существует.