Невеста без имени

Жрец назвал не мое имя, а рука все равно дрогнула в ответ и сама протянула кольцо навстречу.

Я стояла у алтаря в чужом платье, тяжелом от вышивки и совершенно незнакомом на ощупь, и слушала, как кто то моим голосом отвечает на клятвы, которых я никогда не учила. Секунду назад, кажется, я разбирала документы в своем кабинете в Москве. Сейчас пальцы сами складывались в жест благословения, колени сами приседали в поклоне, а губы сами произносили слова на языке, которого я не знала, но почему то понимала каждое слово.

Тело помнило то, чего не помнила я. Это было страшнее, чем незнакомый храм, незнакомая толпа и незнакомый мужчина рядом, который смотрел на меня так, будто уже пожалел о сделке.

— Согласна ли ты, леди Амели Дарнвуд, взять в мужья герцога Кастиана Норвеля и скрепить мир между Эстером и Вардейном? — прогремел жрец.

Голос, который вырвался у меня, произнес да так уверенно, что я сама на секунду поверила, будто согласна.

Герцог взял мою руку холодными пальцами, и я впервые как следует разглядела его. Высокий, темноволосый, с лицом человека, который давно перестал ждать от жизни хороших новостей. Кольцо село на палец слишком туго, и я едва не зашипела от боли, но вместо этого чужое тело улыбнулось так спокойно, будто боль была частью протокола.

— Больно? — тихо спросил он, и в голосе была не забота, а расчет.

— Терпимо, — ответила я и удивилась собственному хладнокровию.

— Странно, — герцог не отпустил руку. — Леди Амели боится боли сильнее, чем позора. Мне докладывали об этом трижды.

Первый холодок пробежал у меня по спине не от слов жреца, а от этих. Он проверял меня. Прямо у алтаря, на глазах у двух королевских дворов, герцог, за которого меня выдали без единого моего слова, проверял, настоящая ли я невеста.

Когда нас наконец объявили мужем и женой, зал взорвался аплодисментами, а я поймала себя на мысли, что не понимаю ни правил этого мира, ни этого брака, ни даже того, зачем меня сюда занесло, но точно понимаю одно: рядом со мной стоит человек, который уже что то заподозрил, и от того, замечу я это первой или он выскажет вслух, зависело, доживу ли я до утра как леди Амели или как самозванка, которую сжигают на площади за оскорбление короны.

Свадебный пир прошел для меня как в тумане, полном чужих лиц, поклонов и застольных песен на незнакомом наречии, которое тело понимало без перевода. За длинным столом сидели послы обеих корон, и по левую руку от короля Вардейна расположился худой человек в сером, который не пил, не ел и не сводил с меня глаз весь вечер, будто изучал породистую лошадь на предмет скрытого изъяна.

— Кто это? — тихо спросила я у Тессы, кивнув в сторону серого человека.

— Советник Далвин, госпожа, — Тесса даже не повернула головы, но голос у нее стал заметно тише. — Правая рука короля и главный при дворе специалист по разоблачению того, что люди хотят скрыть. Если кто и заметит подмену раньше герцога, то только он.

Мысль о том, что за мной наблюдает не только собственный муж, но и профессиональный охотник за секретами, заставила меня выпрямиться и попытаться вспомнить хоть что то из этикета, который наверняка знала настоящая Амели, а я нет. Дома, в Москве, меня учили держать спину прямо на переговорах с чиновниками, и сейчас эта привычка неожиданно пригодилась, хотя переговоры здесь были совсем другого рода.

Единственным человеком, чье лицо не сливалось с остальными в приятном смысле, была моя новая служанка, невысокая рыжая девушка по имени Тесса, которая наклонилась ко мне между переменами блюд и прошептала:

— Госпожа, вы весь вечер едите вилкой не с той стороны. Еще немного, и придворные решат, что вас подменили.

Я чуть не выронила вилку.

— А если подменили? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Тесса рассмеялась так, будто я пошутила самой удачной шуткой за вечер, но взгляд у нее при этом стал колючим и очень внимательным.

— Тогда я бы посоветовала подмене учиться быстрее, госпожа, потому что герцог Норвель не из тех, кто прощает второй раз.

— А ты бы выдала подмену? — спросила я тихо, глядя ей прямо в глаза.

— Я служу тому, кто платит и кто не бьет служанок за медленный чай, — Тесса пожала плечами с неожиданной прямотой. — Пока вы ведете себя как госпожа, а не как перепуганная беглянка, мне нет дела, откуда у вас взялась новая осанка и старый акцент. Но за столом держите вилку правильно, госпожа, второй раз я подсказывать не рискну, советник смотрит.

Я послушно перехватила приборы и мысленно взяла на заметку, что в этом мире выживание начинается с застольного этикета не меньше, чем с политики.

После пира меня отвели в покои, огромные, холодные, увешанные гобеленами с гербом дома, к которому я теперь якобы принадлежала. Тесса помогла снять свадебное платье, весившее, кажется, как небольшой автомобиль, и оставила меня одну у зеркала.

Из зеркала на меня смотрела чужая женщина. Не Амели, судя по всему, а нечто среднее: чужое лицо, но с моим взглядом, растерянным и жестким одновременно. Я коснулась пальцем щеки, и отражение повторило жест на долю секунды позже, будто до сих пор привыкало к новому хозяину.

Дверь скрипнула без стука.

Герцог вошел в спальню так, как входят в собственный кабинет, не спрашивая разрешения и не глядя на приличия. Он уже снял парадный камзол, остался в простой рубахе, и без всей этой мишуры выглядел не величественнее, а опаснее.

— Нам нужно поговорить, леди Амели, — сказал он, и в том, как он произнес имя, слышалась издевка. — Или как вас там зовут на самом деле.

Я замерла у зеркала, чувствуя, как чужое сердце колотится в моей груди.

— Не понимаю, о чем вы.

— Понимаете, — герцог подошел ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки. — Леди Амели Дарнвуд боится высоты настолько, что отказывалась подниматься на башню собственного замка. Час назад, поднимаясь по лестнице храма, вы даже не придержались за перила. Леди Амели картавит букву р с детства, о чем знает весь двор, потому что придворные шуты десять лет строили на этом шутки. Вы не картавите. И самое смешное, леди Амели ненавидит вилку для рыбы и всегда просит заменить ее на нож, а вы сегодня за столом искали приборы взглядом, как человек, который видит их впервые.

Я почувствовала, как земля под ногами перестает быть надежной даже в переносном смысле.

— Может, я просто изменилась, — сказала я тихо.

— За одну ночь? — герцог склонил голову. — Люди не меняются за одну ночь, леди. Меняются только тела, в которые вселяется кто то другой.

Он произнес это так спокойно, будто речь шла о погоде, и я поняла, что передо мной не суеверный аристократ, готовый видеть демонов в каждой тени, а человек, который уже сталкивался с чем то подобным и знает, что искать.

— У леди Амели родимое пятно на левом запястье, в форме полумесяца, — добавил герцог, беря мою руку и без церемоний отодвигая рукав. — Фамильная примета Дарнвудов, ее не подделать никакой магией маскировки. Сейчас я узнаю правду за одну секунду.

Я похолодела, ожидая разоблачения, но на запястье, там, где кожа была видна из под рукава, действительно темнело маленькое пятно в форме полумесяца, будто тело, в которое я попала, донесло эту деталь вместе со всем остальным наследством. Герцог замер, разглядывая пятно дольше, чем требовалось, и что то в его лице дрогнуло, не облегчение и не подозрение, а третье чувство, для которого у меня пока не было названия.

— Пятно настоящее, — сказал он наконец, отпуская мою руку. — Значит, либо вы каким то образом заняли тело Амели целиком, либо мои источники ошиблись насчет остального. В любом случае, факт о картавости и вилке никуда не делся, и он говорит громче родимого пятна.

— Если вы правы, — сказала я, стараясь звучать тверже, чем чувствовала себя, — что вы намерены делать?

— По закону Вардейна подмену невесты на свадьбе карают как государственную измену, — он не отвел взгляд. — По закону Эстера, откуда вас, судя по всему, привезли, самозванцев топят. Обеим коронам будет проще, если я объявлю о найденном обмане прямо сейчас, аннулирую брак до рассвета и пришлю вашей семье голову вместо благодарности за свадебный подарок.

— Тогда почему вы еще этого не сделали? — спросила я, и голос у меня почти не дрожал.

Герцог впервые за весь разговор отвел взгляд, будто ответ был неудобен даже ему самому.

— Потому что если брак расторгнут сегодня, война между Эстером и Вардейном начнется заново завтра же утром, а мне, в отличие от вашего короля, есть дело до людей, которые погибнут в первую неделю боев. Настоящая леди Амели была нужна мне не как женщина, а как печать на договоре. Мне, если честно, все равно, кто стоит рядом со мной у алтаря, лишь бы договор держался.

Странная смесь облегчения и обиды поднялась у меня в груди. Облегчения, потому что меня не сожгут немедленно. Обиды, потому что даже угроза сожжения звучала для этого человека менее важной, чем бумага с печатью.

— Значит, у нас есть общий интерес, — сказала я. — Вам нужен договор. Мне нужно время, чтобы понять, что со мной произошло и как вернуться обратно, если это вообще возможно. Мы можем притворяться друг для друга ровно столько, сколько нужно обоим.

Герцог посмотрел на меня внимательнее, чем за весь вечер до этого, будто увидел не перепуганную самозванку, а равного, с которым можно договариваться.

— Вы понимаете, что если вас разоблачат позже, вина ляжет и на меня? Муж, который знал и молчал, преступник не меньше жены.

— Значит, у вас есть повод следить, чтобы меня не разоблачили, — ответила я. — Это в ваших же интересах.

Он усмехнулся, впервые за вечер по настоящему, не для протокола.

— А вы сообразительнее, чем леди Амели. Жаль, что ум сейчас не главное ваше достоинство в этом браке.

Не успела я ответить на эту двусмысленность, как в дверь без стука влетел мужчина в форме дворцовой стражи, тяжело дыша, будто бежал через весь замок.

— Ваша светлость, простите за вторжение, — выпалил он, — но вести не терпят утра.

— Говори, — герцог не отвел взгляда от меня, будто заранее знал, что новости касаются именно этого разговора.

— Гонец из Эстера привез письмо для дома Дарнвудов, — стражник протянул сложенный пергамент с печатью. — Отец леди Амели пишет, что настоящая леди Амели скончалась три дня назад от лихорадки, тело уже похоронено в семейном склепе без огласки, а на свадьбу отправили другую девушку под ее именем, чтобы не срывать договор. И это письмо не единственное. Гонец говорит, что такое же послание отправлено советнику короля Вардейна, и оно уже в пути.

В комнате стало так тихо, что я слышала, как трещит свеча на столе.

— Кто еще знает содержание письма? — герцог медленно повернулся к стражнику, и голос его стал ледяным.

— Только гонец и я, ваша светлость. Но советник получит свое письмо самое позднее к концу недели.

Герцог посмотрел на меня так, что все его прежнее ледяное спокойствие вдруг показалось наигранным.

— Значит, у нас с вами меньше времени, чем я думал, — сказал он тихо. — К концу недели весь двор Вардейна будет знать, что настоящая невеста мертва уже три дня, а рядом со мной в постели спит совершенно посторонняя женщина.

И впервые за этот безумный день я поняла, что вопрос теперь не в том, вернусь ли я домой.

Вопрос в том, доживу ли я до конца недели здесь.