Штора горит, а няня новая

Штора полыхнула ровно в тот момент, когда я переступила порог детской, и никто в доме даже не вздрогнул, будто пожар здесь был чем то вроде вечернего чая.

Я стояла с саквояжем в руках, только что вышедшая из кареты, которая привезла меня в этот замок по объявлению о найме, и первая мысль, которая пришла в голову, была на удивление трезвой для человека, только что провалившегося из своей жизни воспитателя детского сада в чужое тело чужестранки посреди чужого мира: огонь низкий, гардина плотная, значит, есть секунд десять, прежде чем займется рама.

— Ковер! — крикнула я мальчику лет восьми, который стоял ближе всех к камину с совершенно ошалевшим лицом. — Скатай его в рулон и накинь на пламя, быстро!

Он послушался механически, на одних рефлексах, и через несколько секунд огонь захлебнулся под плотной тканью. Девочка помладше, лет пяти, забилась в угол за креслом и всхлипывала так, будто ждала, что ее сейчас накажут за то, что случилось.

— Никто не пострадал? — спросила я, оглядывая комнату, и только тут заметила, что дым идет не только от шторы, а еще и от маленького деревянного коня на подоконнике, который тлел отдельно, сам по себе, без всякой видимой причины.

— Это Тимка дунул, — прошептала девочка из за кресла. — Он не специально. Он просто разозлился, что я взяла его игрушку.

Мальчик, тот самый Тимка, вспыхнул краской стыда, и в этот момент я поняла две вещи разом. Первая: дети в этом доме умеют дышать огнем в буквальном смысле. Вторая: значит, я не в родном мире, и человек, который меня нанимал через письмо, писал не фигурально, когда упоминал слово "дракон" в графе "особенности семьи".

— Кто вы такая и что делаете в детской моих детей?

Голос прозвучал от двери, низкий, властный, с той интонацией, которая привыкла, чтобы ей подчинялись без объяснений. Я обернулась и увидела мужчину лет тридцати пяти, высокого, в темном камзоле с золотой окантовкой, с лицом настолько суровым, что даже перепуганные дети притихли еще больше при его появлении. Глаза у него были странного, почти янтарного цвета, с вертикальным зрачком, который на мгновение сузился, когда он оглядел дымящуюся комнату.

— Меня зовут Ольга, я новая нянька, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, чем чувствовала себя внутри. — Прибыла по вашему объявлению час назад, а по факту прямо к пожару.

— Шестая нянька за полгода, — произнес он таким тоном, будто уже вычеркивал меня из списка живых, не дожидаясь конца разговора. — Предыдущая уехала, даже не забрав жалование, лишь бы поскорее покинуть этот дом. Полагаю, вы сделаете то же самое, как только высохнет дым в легких.

— Полагаю, для начала стоило бы спросить детей, все ли с ними в порядке, а уже потом решать судьбу няньки, — ответила я, и сама удивилась собственной дерзости, потому что в моей прошлой жизни воспитателя я никогда не разговаривала с родителями подобным тоном.

Мужчина застыл, будто ему давно никто не смел возражать в собственном доме, а потом медленно перевел взгляд на детей, все еще жавшихся у окна.

— Тимофей. Марта. Вы не пострадали?

— Нет, папа, — прошептала девочка, не поднимая глаз, и в этом коротком ответе было столько затравленности, что у меня внутри что то сжалось. Пять лет, а уже боится смотреть отцу в глаза.

— Хорошо, — сказал он коротко, без единого теплого слова, развернулся к выходу и добавил через плечо, не оборачиваясь: — Госпожа Ольга, зайдите в кабинет через час. Обсудим условия вашего испытательного срока. Если он вообще состоится.

Дверь закрылась, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим всхлипыванием Марты. Тимофей стоял, сжав кулаки, и смотрел в пол с таким видом, будто хотел провалиться сквозь него от стыда.

— Он опять не спросил, как я себя чувствую, — пробормотал мальчик, и голос у него дрогнул совсем по детски, несмотря на то, что минуту назад он чуть не спалил половину комнаты. — Он никогда не спрашивает. Только "не пострадали", как будто мы вещи, которые могут сломаться.

Я присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним, хотя саквояж все еще оттягивал руку.

— А ты хотел бы, чтобы он спросил по другому?

Тимофей вздрогнул, будто не ожидал, что кто то из взрослых вообще заметит разницу.

— После мамы он вообще ничего не спрашивает. Только следит, чтобы мы не подожгли что нибудь важное. Марта поэтому боится дышать огнем, а у драконов это плохо, если совсем не дышать, чешуя потом слабеет.

Марта из за кресла кивнула так яростно, что стало ясно: это не первый раз, когда она слышит эти слова от брата, и явно не первый раз, когда сама боится о них думать вслух.

Я поставила саквояж на пол и опустилась рядом с обгоревшим ковром, разглядывая тлеющего деревянного коня на подоконнике, вырезанного явно заботливой рукой, с потертой краской, будто игрушку любили годами.

— Кто вырезал коня?

— Мама, — тихо сказала Марта, впервые выглядывая из за кресла. — Она умела вырезать из дерева. Папа сказал сжечь все ее вещи в детской, потому что "нельзя жить прошлым". Но мы спрятали коня.

Вот оно, подумала я. Не капризные, избалованные драконята, как их наверняка описывали предыдущим нянькам, а два ребенка, которых заставили молчать о матери, запретили горевать вслух и оставили один на один со стихией, бушующей внутри них самих, без единого слова о том, что чувствовать грусть это нормально.

— Знаете что, — сказала я, поднимаясь и отряхивая юбку от сажи, — коня мы спрячем получше, туда, где отец точно не найдет. А еще я подумаю, что делать с тем, что Марта боится дышать огнем. Потому что бояться собственной природы это, кажется, самое неприятное, что может случиться с человеком. Или драконом.

Марта посмотрела на меня с недоверием, но уже без прежнего ужаса, а Тимофей неожиданно шмыгнул носом и быстро отвернулся, будто устыдился собственных эмоций.

— Предыдущие няньки говорили, что мы чудовища, — сказал он тихо. — Одна так и кричала, убегая. Чудовища, кричала, и что она в жизни больше не переступит порог этого дома.

— Ну, я пока вижу только двоих детей, у которых сильные легкие и очень грустная история, — ответила я, и впервые за весь этот безумный день оба ребенка посмотрели на меня так, будто я сказала что то, чего от взрослых не слышали уже очень давно.

Час до разговора с лордом Вороном я провела, разбирая комнату вместе с детьми, пряча деревянного коня в старой шкатулке под половицей, которую указала сама Марта, будто уже привыкла прятать там дорогие сердцу вещи от отцовского гнева. За этот час я узнала больше о жизни этого дома, чем, наверное, узнала бы за месяц расспросов прислуги: что лорд Ворон заперся в своем крыле сразу после похорон жены и с тех пор появляется только за ужином, что дети едят одни в детской, потому что его присутствие за столом превращается в тяжелое молчание, и что сам он, судя по всему, тоже не разрешает себе горевать, раз запрещает это детям.

Когда пришло время идти в кабинет, я оставила детей с горничной и спустилась по каменной лестнице, ощущая странную смесь страха и решимости, будто снова стояла перед родительским собранием, только теперь ставки были куда выше, чем недовольство мамы одного капризного трехлетки.

Кабинет лорда Ворона оказался темным, заставленным книжными шкафами, с одним единственным окном, выходящим на закатное небо. Сам хозяин сидел за столом, разглядывая какие то бумаги, и не поднял головы, когда я вошла.

— Итак, госпожа Ольга. У предыдущих нянек хватало смелости продержаться в лучшем случае две недели. У вас есть какой то особый секрет, или вы тоже сбежите после первого же дыма в глазах?

— У меня есть один вопрос, прежде чем говорить об испытательном сроке, — сказала я, решив, что терять уже нечего. — Почему ваши дети думают, что вы запретили им скучать по матери?

Он поднял голову резко, и в его янтарных глазах на мгновение мелькнуло что то похожее на настоящую боль, прежде чем лицо снова застыло непроницаемой маской.

— Это не ваше дело, госпожа нянька.

— Это ровно мое дело, если я собираюсь заботиться о детях, которые боятся собственного дыхания, потому что никто в этом доме не разрешил им горевать вслух, — ответила я твердо, хотя внутри все дрожало от собственной наглости. — Марта не может дышать огнем, потому что боится, что это разозлит вас так же, как разозлила разбитая штора. Тимофей чувствует себя виноватым каждую секунду, потому что вместо утешения слышит только "не пострадали ли вы".

Лорд Ворон молчал долго, разглядывая меня так, будто видел впервые не няньку, ищущую заработок, а человека, посмевшего сказать вслух то, о чем весь замок предпочитал молчать.

— Вы продержитесь неделю, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глуше, чем раньше. — Если через неделю дети все еще будут целы, а дом не сгорит дотла, поговорим о более долгом сроке.

— Договорились, — ответила я, разворачиваясь к выходу, но у самой двери остановилась и обернулась. — И еще, лорд Ворон. Тот деревянный конь, который дети прячут от вас в детской. Может быть, вам стоит не искать способ его сжечь, а спросить, почему они его прячут.

Я вышла, не дожидаясь ответа, и уже в коридоре услышала за спиной глухой звук, будто что то тяжелое опустилось на стол, и голос, который явно не предназначался для моих ушей, но донесся достаточно отчетливо сквозь неплотно прикрытую дверь.

— Она вырезала для них целый ковчег с животными, — прошептал лорд Ворон сам себе, так тихо, что я едва разобрала слова. — Я сжег его в ночь после похорон. И теперь не знаю, как признаться в этом собственным детям.