Пока не вынесли гроб

В ворота колотили так, будто хотели снять их вместе с петлями, и никто в доме не спешил открывать, потому что все боялись, что это опять пристав.

Я стояла в зале рядом с гробом тетки Аграфены и считала. Не молилась, не плакала, а считала: свечи по два гроша штука, дюжина уже сгорела, венок из еловых лап от старосты, три подводы с соседями, которые приехали не проститься, а посмотреть. И где то на дне этого счета билась мысль, что вчера я была Марией, сидела над квартальным отчетом в теплом офисе, а сегодня меня зовут Дарья Вязова, мне двадцать три года, и я хозяйка поместья, о котором час назад не знала вообще ничего.

Тело помнило больше, чем голова. Руки сами поправили черный платок, ноги сами сделали шаг к окну, когда стук в ворота стал совсем наглым. За стеклом, в раскисшей после дождя дороге, стоял человек в добротном плаще, а за его спиной топтались двое с дубинками на поясе, не для красоты.

— Открывайте именем магистрата! — крикнул человек в плаще, и голос у него был такой сытый и довольный, что сразу хотелось его не открывать.

Старая нянька Агафья вцепилась мне в рукав.

— Не пускай, барышня. Это же Кулич, ростовщичий человек. Он и на похороны заявится, лишь бы долг стрясти.

— А долг большой? — спросила я тихо, потому что тело Дарьи знало ответ, а я, Мария, не знала ничего, и это незнание жгло сильнее, чем чужое горе.

Агафья отвела глаза, и это было хуже любого числа.

Я вышла на крыльцо сама, без свиты, потому что свиты у меня не было: три человека прислуги, из которых один хромал, а другой глох на одно ухо. Кулич поклонился так, будто издевался, и протянул бумагу, запечатанную сургучом.

— Госпожа Вязова, покойная ваша тетушка задолжала торговому дому Ремер девятьсот золотых. Векселя просрочены с весны. Мы могли бы подождать до девятого дня после похорон, из уважения. Но у нас условие.

— Какое условие? — спросила я, и голос почти не дрогнул, хотя внутри все дрожало.

— Опись имущества. Прямо сейчас. Чтобы знать, чем будете платить, когда придет срок.

За его спиной один из громил уже толкнул створку ворот плечом, и я поняла: они не спрашивают разрешения, они его ставят перед фактом. Внутри поднялась злость, настоящая, не тетушкина, а моя собственная, бухгалтерская, та самая, что вставала во мне каждый раз, когда клиент пытался протащить липовую проводку мимо меня.

— Девятьсот золотых, — повторила я медленно. — При какой ставке и с какой даты просрочки, будьте добры документ, а не пересказ на словах.

Кулич моргнул. Видно, ему не часто задавали такие вопросы люди в трауре.

— Здесь все написано, госпожа.

Я взяла бумагу, развернула и начала читать по строчке, вслух, медленно, чтобы все слышали: сумма основного долга, проценты, штраф за просрочку, отдельная строка за какие то "издержки взыскания", которая была больше самого штрафа. В цифрах я разбиралась быстрее, чем в чужих чувствах, и уже на третьей строке поняла: тут что то не сходится.

— Проценты начислены дважды, — сказала я. — Один раз как обычные, второй раз спрятаны в статье издержек. Это либо ошибка писца, либо попытка меня обсчитать прямо на пороге дома, где еще не остыл гроб. Что из двух, господин Кулич?

Громилы за его спиной переглянулись. Сам Кулич покраснел, но быстро взял себя в руки.

— Это торговые обычаи, госпожа. Всякий взыскатель так считает.

— Тогда пусть торговый дом Ремер присылает человека, который умеет считать правильно, а не запугивать сирот у гроба. Опись сделаем в присутствии судебного писца из города, как положено по закону, а не по вашему желанию во дворе. До того порог этого дома для вас закрыт.

Я захлопнула ворота у него перед носом, и руки у меня тряслись так, что я едва задвинула засов. За спиной охнула Агафья, а из глубины двора донесся смех, короткий и злой, который принадлежал не прислуге.

Я обернулась. У коновязи, спокойно как у себя дома, стоял человек в темном дорожном костюме, и его лошадь щипала траву прямо на клумбе тетки Аграфены, которую та растила пятнадцать лет.

— Недурно для девицы, которая час назад не знала, что такое вексель, — сказал он.

— Кто вы такой и почему ваша лошадь ест клумбу? — спросила я, потому что вопрос про клумбу почему то возмутил меня сильнее, чем про долги.

— Лев Кречет, дознаватель короны. Приехал по поводу смерти вашей тетушки.

Слово упало в тишину, как камень в колодец, и я почувствовала, что земля под ногами качнулась.

— Она умерла от лихорадки, все это знают.

— Все знают то, что им сказали, — ответил Кречет, снимая перчатки палец за пальцем, не спеша, будто у него было все время мира. — Лекарь, который ее пользовал, выписал справку о лихорадке и в тот же день уехал из уезда, не взяв причитающихся денег. Люди, которые бегут от денег, госпожа Вязова, обычно бегут от чего то похуже.

Я молчала, потому что сказать было нечего: Дарьина память молчала об этом так же плотно, как моя собственная. Кречет прошел мимо меня к дому, будто имел на это полное право, и на пороге обернулся.

— Кстати. Ваш управляющий, Тихон Лукич, третий день возит с задних амбаров подводы на ночь глядя. Крестьяне думают, что покойников оплакивает, ездит к попу за упокой. А я думаю, что он вывозит то, что должно достаться вам по описи. Советую догнать его сегодня, а не завтра.

И ушел в дом, к гробу, будто это была его тетка, а не моя.

Я стояла на крыльце, глядя ему вслед, и внутри, отдельно от страха, отдельно от горя, которое мне не принадлежало, зашевелилась та самая холодная ярость бухгалтера, которого пытаются обмануть с двух сторон одновременно. Векселя с двойными процентами. Управляющий, вывозящий добро по ночам. Дознаватель, который явно что то знает и явно не спешит делиться. И тетка, которая, судя по всему, умерла совсем не от лихорадки.

Я не собиралась убегать с позором, как рассчитывал, наверное, весь уезд. Я собиралась для начала догнать подводы.

Оседлать лошадь оказалось не так просто, как помнить бухгалтерские проводки: тело Дарьи умело держаться в седле, но руки у меня тряслись от злости, и первые минут пять кобыла косилась на меня укоризненно. Дорога к дальним амбарам шла через березовую рощу, темную и мокрую после недавнего дождя, и я нагнала подводы уже на выезде из нее, там, где дорога сворачивала не в город, а в сторону соседнего поместья, того самого барона Стремова, о котором Агафья успела шепнуть, что он "давно зубы точит на наши земли".

Тихон Лукич, толстый, с бегающими глазками, увидев меня, выронил вожжи.

— Барышня, вы бы дома сидели, не ровен час простудитесь на дороге.

— Что в мешках, Тихон Лукич?

— Зерно, барышня. Продать надо, чтобы было чем на похороны собрать.

— Похороны уже сегодня вечером, и стол давно накрыт на деньги, которых, как я понимаю, у нас нет. Открой мешок.

Он не открыл. Он попытался хлестнуть лошадь, чтобы уехать, и тогда я, неожиданно для самой себя, схватила под уздцы переднюю лошадь так резко, что та встала на дыбы, а мешок с задка телеги свалился в грязь и лопнул. Из него посыпалось не зерно, а серебряная посуда, тяжелая, старая, с вензелем В на боку, тот самый вензель, что я видела утром на надгробной плите.

Тихон Лукич побелел.

— Это я для сохранности, барышня, чтобы кредиторы не забрали...

— Чтобы кредиторы не забрали, а ты бы продал соседу и положил деньги себе в карман, — закончила я за него. — Кому вез, барону Стремову?

Он молчал так красноречиво, что ответ был очевиден без слов.

— Разворачивай телеги. Все едет обратно в дом, под опись, при свидетелях. И завтра ты мне подробно расскажешь, сколько всего ты продал соседям за последний год, потому что если цифры не сойдутся, я обращусь не к барону, а к тому дознавателю, что сейчас сидит в моей гостиной.

Слово "дознаватель" подействовало на Тихона Лукича сильнее любой угрозы: он позеленел и начал разворачивать подводы так торопливо, будто за ним гнались черти.

Обратно я ехала медленно, потому что кобыла устала, а мне нужно было время подумать. Тетка умерла не от лихорадки. Управляющий воровал и продавал добро барону, который спит и видит, как бы получить эти земли даром. Векселя составлены так, чтобы обобрать наследницу еще до того, как она разберется, что происходит. И дознаватель короны, который знает больше, чем говорит, и почему то решил заняться этим делом лично, а не спустить его помощнику.

Когда я вернулась, во дворе уже темнело, и в окнах дома горели свечи для отпевания. У крыльца снова стояла лошадь Кречета, но самого его не было видно, зато на верхней ступеньке сидела Агафья, бледная, с письмом в руках.

— Барышня, я когда постель тетушкину перестилала для гроба, половицу задела, а она возьми да откинься. А там вот это.

Письмо было без подписи, бумага дорогая, почерк торопливый, будто писали в спешке или в страхе. Я развернула его при свете свечи из окна и прочла одну единственную строчку, от которой похолодели пальцы:

"Если со мной что случится, ищи не лекаря, ищи того, кому я отказала прошлой осенью. Он не простил."

Прошлой осенью, если верить памяти Дарьи, у тетки Аграфены было только одно серьезное сватовство, и отказала она не жениху, а покупателю, который трижды предлагал купить Верхние Ольхи за смешные деньги и трижды получал от ворот поворот. Звали покупателя барон Стремов.

Я сложила письмо и спрятала за корсаж, туда, где его никто не найдет, кроме меня самой. За спиной скрипнула дверь: на пороге стоял Кречет, и по его лицу было видно, что он уже понял: сегодня ночью в Верхних Ольхах никто спать не будет.