Глава 1. Коробка из подвала

— Новенькая! Эй, новенькая, у тебя руки свободны?

Ася остановилась посреди коридора второго этажа и на всякий случай оглянулась. За спиной никого не было, только стенд «Наши медалисты» с выцветшими фотографиями и кадка с фикусом, у которого кто-то оборвал нижние листья.

Девчонка в огромном сером худи стояла у двери с табличкой «Музей школы» и держала на весу картонную коробку. Коробка была перемотана скотчем крест-накрест, а поверх скотча еще и бечевкой, как посылка из прошлого века.

— Свободны, — сказала Ася.

— Тогда бери снизу. Только не за бечевку, она гнилая, я уже проверила. Меня Зоя зовут. Ты Громова, я знаю, ты у нас с понедельника, сидишь у окна и ни с кем не разговариваешь.

— Я разговариваю.

— С телефоном, — согласилась Зоя. — Держишь? Раз, два.

Коробка оказалась неожиданно тяжелой и пахла так, как пахнет в бабушкином погребе: сыростью, картошкой и чем-то бумажным. Ася перехватила ее поудобнее и почувствовала, как внутри что-то сдвинулось и глухо стукнуло о стенку.

— Это что?

— Капсула времени, — Зоя сказала это с таким видом, будто несла как минимум ковчег. — Ее закопали, то есть не закопали, замуровали в подвале в две тысячи первом. Выпускники. Написали письма себе будущим и велели вскрыть через двадцать пять лет. Двадцать пять лет прошло, ура, у школы юбилей, завтра торжественная линейка, а сегодня мы должны все разобрать и составить список. Нина Павловна попросила. Ты, кстати, тоже теперь должна, раз взялась.

— Я взялась за коробку, а не за список.

— Это одно и то же, — отрезала Зоя и толкнула дверь музея плечом.

В музее было душно. Вдоль стен стояли витрины с вымпелами, горнами и чьими-то пожелтевшими грамотами, на подоконнике спал большой глобус без подставки. За длинным столом сидел парень и что-то сосредоточенно крутил на маленьком черном пульте. Перед ним стоял микрофон на треноге, похожий на железного паука.

— Тим, принимай, — сказала Зоя. — Я привела рабочую силу.

Парень поднял голову. Ася узнала его: он сидел через ряд от нее на истории и весь урок рисовал в тетради какие-то волны. Светлые волосы у него торчали так, будто он спал на них всю ночь в одном положении, а на свитере у локтя была аккуратная заплатка из другой ткани, темно-синей.

— Привет, — сказал он и почему-то сразу отвел взгляд к пульту. — Ставьте на стол. Только не на провод.

Ася поставила коробку не на провод. Руки у нее гудели.

— Это Ася, — представила Зоя. — Ася, это Тимофей Лаврентьев, у него школьный подкаст «Звонок с урока», его слушают сорок человек, из них тридцать его родственники.

— Сорок шесть, — сказал Тим. — И родственников у меня всего трое.

— Значит, остальные сорок три это я с разных аккаунтов.

Тим не улыбнулся, но уши у него порозовели. Ася села на край стула и огляделась. Первая неделя в новой школе складывалась у нее как пазл, из которого половину деталей потеряли при переезде. Она не знала здесь никого, и это, в общем, ее устраивало. В старой школе в Твери у нее была Лиза, была скамейка у спортзала и было ощущение, что так будет всегда. Потом папа сказал маме на кухне тихим голосом одну длинную фразу, и через месяц они с мамой уже ехали сюда, в Светлоозерск, к бабе Гале, с шестью сумками и цветком в горшке, который Ася всю дорогу держала на коленях.

— Нина Павловна сказала, в капсуле около тридцати писем, — Тим подвинул к себе коробку и потрогал бечевку. — Мы их вскрываем, то есть не письма, а коробку. Письма не вскрываем. Составляем список: кто кому, класс, есть ли адрес. Завтра на линейке их раздают тем, кто придет. Кто не придет, тем Нина Павловна пытается найти и отправить.

— А подкаст при чем? — спросила Ася.

— Я записываю, как мы открываем. Звук вскрытия. Звук бумаги. — Он помолчал. — Это может быть красиво.

Зоя фыркнула, но не зло.

— Он у нас по звукам. Однажды записал, как в столовой падает поднос, и поставил в заставку.

— Это был хороший поднос, — сказал Тим совершенно серьезно.

Ася неожиданно для себя засмеялась. Смех вышел коротким и каким-то чужим, она давно так не делала. Тим посмотрел на нее быстро, как будто проверил, не над ним ли, и снова уткнулся в пульт.

— Можно я разрежу? — спросила Зоя и, не дожидаясь ответа, достала из пенала канцелярский нож.

— Подожди. — Тим надел наушники, нажал кнопку, и на пульте загорелся красный огонек. — Теперь можно. Медленно.

Зоя пилила скотч медленно и с таким лицом, будто обезвреживала бомбу. Скотч трещал. Бечевка лопнула сама, стоило ее тронуть. Крышка коробки поддалась не сразу, картон слипся от времени, и Асе пришлось придержать края, пока Зоя поддевала их ногтями.

Внутри лежал полиэтиленовый пакет, а в пакете письма. Разные: в белых конвертах с марками, в самодельных, сложенных из тетрадного листа, одно было даже в конверте из фольги от шоколадки. Сверху лежала общая фотография, черно-белая, распечатанная на обычном принтере: два десятка выпускников на ступеньках вот этой самой школы. Ася узнала ступеньки по отколотому углу у перил. Угол так и не починили.

Под письмами на дне лежали еще какие-то мелочи: тамагочи с мертвым экраном, диск с надписью «ЛУЧШЕЕ 2001» и обычная школьная тетрадь в клетку, раздувшаяся от сырости.

— Так. — Зоя деловито придвинула к себе листок. — Ася, ты читаешь, что на конверте, я пишу. Тим пишет звук. Все при деле.

Ася взяла первое письмо. Почерк был круглый, девчачий, с сердечком вместо точки над «и».

— «Кате Беловой, одиннадцатый "А". Вскрыть в двадцать шестом. Если я стала толстая, не читай».

Зоя прыснула и записала. Тим не шевельнулся, только огонек на пульте мигнул.

Дальше пошло быстро. «Себе от себя», «Денису Ковалю, лично в руки, кто прочитает, тот лох», «Моему сыну, если он будет». На последнем Ася на секунду задержалась. Почерк был мужской, угловатый, буквы клонились вперед, будто торопились.

— А если нет сына? — спросила она.

— Тогда Нина Павловна отдаст его самому этому человеку, — сказал Тим. Он снял один наушник. — Она всех помнит. Она у них классной была. У всего одиннадцатого «Б».

— В смысле, двадцать пять лет назад?

— Она у нас с восьмидесятых. Она, по-моему, у школы вместо фундамента.

Ася перевернула следующий конверт. Потом следующий. Телефон в кармане коротко завибрировал, и она, не глядя, знала, что это мама: «Ты поела?» Мама писала это каждый день в одно и то же время, в час двадцать, между двумя очередями у себя в аптеке. Ася отвечала «да» независимо от того, поела она или нет. Так было проще обеим.

— Я тебя попрошу, — сказала вдруг Зоя, — не делай такое лицо. Как будто тебе на кладбище.

— Нормальное лицо.

— У тебя лицо, как у человека, которого сюда сослали. Тебя сослали?

Тим снял второй наушник и посмотрел на Зою с укором. Зоя подняла ладони.

— Что? Я спрашиваю. Я вообще-то дружить пытаюсь, а не допрос.

— Меня не сослали, — медленно сказала Ася. — Мы переехали к бабушке. Мама отсюда родом.

— О! — Зоя обрадовалась так, будто это все объясняло. — Значит, ты почти местная. А мама где училась? Может, у нас? Тут на весь город три школы, и все учились у всех.

— В третьей. Которая за рекой. Она говорила, наша школа, то есть ваша, была для умных, а она была для нормальных.

Ася взяла из пакета последний конверт. Он лежал отдельно от остальных, прижатый к стенке, и был заклеен не только клеем, но еще и полоской лейкопластыря, как будто автор боялся, что конверт откроется сам. Бумага была плотная, голубоватая. В углу аккуратно нарисована маленькая ласточка, одним росчерком, как рисуют, когда много раз тренировались.

Ася знала эту ласточку.

Такая же была на обложке маминого кулинарного блокнота. На открытке, которую мама подписала ей на десять лет. На стикере, приклеенном к холодильнику в Твери: «Ася, суп в синей кастрюле». Мама рисовала ее вместо подписи, быстро, не отрывая ручки, и на правом крыле всегда получался чуть длиннее хвост.

На правом крыле хвост был чуть длиннее.

— Ну? — поторопила Зоя. — Что там написано?

Ася перевернула конверт. Почерк на лицевой стороне был ровный, с наклоном влево, и тоже знакомый, только моложе. Буквы еще не научились сокращаться на бегу.

«Ирине Сомовой, 11 "Б". Вскрыть через двадцать пять лет. Никому, кроме меня. Если меня не будет, сжечь не читая».

Сомова была мамина девичья фамилия. Ася видела ее в мамином старом паспорте.

— «Ирине Сомовой, одиннадцатый "Б"», — прочитала Ася вслух, и голос у нее получился обычный. Даже слишком обычный. — Дальше тоже «вскрыть через двадцать пять лет».

— Записала, — сказала Зоя. — Все, это последнее? Тридцать одно. Тим, стоп запись, я умираю, хочу есть.

Тим нажал кнопку. Красный огонек погас.

Ася держала конверт и чувствовала, как пластырь под пальцем немного отстает, шершавый и хрупкий, будто кожура. Мама говорила «третья школа». Мама говорила это несколько раз, Ася точно помнила: и в поезде, и когда баба Галя спросила, куда Асю отдавать, и мама сказала «только не в первую», а баба Галя замолчала и стала очень внимательно резать хлеб. Ася тогда решила, что это из-за денег, первая была гимназией, тут собирали на ремонт. Но баба Галя все равно отнесла документы именно сюда, пока мама была на смене, и мама потом весь вечер гремела посудой и ни с кем не разговаривала.

— Можно мне это? — спросила Ася.

Зоя подняла брови.

— В смысле, тебе? Это же Сомовой.

— Я знаю... я могу отнести. Если она не придет на линейку.

— Ты ее знаешь?

Ася открыла рот, чтобы сказать «это моя мама», и не сказала. Слова застряли где-то на полпути, как коробка в дверном проеме. Если она скажет, то Зоя разнесет это по всей параллели еще до шестого урока. И тогда завтра на линейке кто-нибудь обязательно скажет маме: «Ирочка, а ваша дочь нам говорила...» А мама не придет на линейку. Мама на эту линейку не придет ни за что, теперь Ася это понимала очень ясно, так ясно, что стало холодно в животе.

— Нет, — сказала она. — Просто спросила.

Дверь музея открылась без стука. Вошла невысокая женщина в сером пиджаке с брошкой в виде кленового листа, с прической, которая, судя по всему, не менялась с тех самых двухтысячных. Нина Павловна. Ася видела ее на первом уроке литературы, и Нина Павловна тогда посмотрела на нее поверх очков чуть дольше, чем на других, но ничего не сказала.

— Ну что, археологи, — сказала Нина Павловна. — Выжили?

— Тридцать одно письмо, — отрапортовала Зоя и протянула листок. — Плюс мертвый тамагочи, диск и тетрадь, но она слиплась.

— Тетрадь я знаю, — Нина Павловна взяла ее, осторожно, двумя руками, как берут птенца. — Это дневник класса. Они туда писали, кто в кого влюблен. Потом сами же вымарывали. Боже мой.

Она повернулась к столу. Ася положила голубой конверт на край стопки, ласточкой вниз. Она сама не знала, зачем сделала это, пальцы решили раньше головы.

Нина Павловна пробежала глазами список, остановилась. Ася увидела, как палец с коротким ненакрашенным ногтем медленно ведет по строчкам и замирает на предпоследней.

— Сомова, — тихо сказала Нина Павловна. — Надо же. Положила все-таки.

— А что с ней? — спросила Зоя. — Она не придет?

Нина Павловна ответила не сразу. Она сняла очки, протерла их краем пиджака, надела обратно. За эти пять секунд в музее стало так тихо, что Ася услышала, как в коридоре кто-то бежит, опаздывая.

— Ира Сомова от нас ушла в марте две тысячи первого, — сказала наконец Нина Павловна. — За три месяца до выпуска. Забрала документы и больше ни разу не пришла. — Она взяла голубой конверт, перевернула его и посмотрела на ласточку. — Я думала, это письмо она забрала тогда же. Я сама ей его отдавала.

Она подняла глаза, и взгляд ее поверх очков опять задержался на Асе. На этот раз дольше.

— Громова, — сказала Нина Павловна. — У тебя мама случайно не Ирина?

Ася почувствовала, как краснеет вся, от шеи до кончиков ушей, и как Зоя рядом замерла с открытым ртом, а Тим очень медленно, очень аккуратно положил наушники на стол.

— Ирина, — сказала Ася. — Ирина Андреевна. Только она училась в третьей.

Нина Павловна кивнула. Не так, как кивают, когда соглашаются, а так, как кивают, когда что-то наконец сошлось.

— Конечно, — сказала она мягко. — В третьей. — И протянула Асе конверт. — Передай маме. Лично в руки. И скажи ей... нет. Ничего не говори. Просто передай.

Ася взяла конверт. Пластырь отстал еще немного, и она прижала его большим пальцем.

Домой она шла через мост, хотя так было длиннее. Река была серая, в желтых листьях. Телефон в кармане опять завибрировал. «Буду в 11, баба Галя приготовила котлеты, ешь, не жди. Люблю». И ласточка. Мама даже в сообщениях ставила ласточку, эмодзи с птицей, другой не было.

Дома баба Галя смотрела сериал на полной громкости и не услышала, как Ася вошла. Ася прошла в их с мамой комнату, где до сих пор стояли две неразобранные сумки, и села на раскладушку.

Конверт лежал у нее на коленях. «Никому, кроме меня. Если меня не будет, сжечь не читая».

Мама есть, подумала Ася. Мама будет в одиннадцать.

Она положила конверт под носки в комод. Потом достала и переложила в рюкзак, во внутренний карман на молнии. Потом открыла телефон и нашла в поиске «Светлоозерск первая школа выпуск 2001».

Ссылок было всего три. Две вели на пустой сайт школы. Третья вела на старую страницу во «ВКонтакте», группа называлась «11 Б навсегда!!!», в ней было девятнадцать участников и последняя запись от две тысячи двенадцатого года. Ася пролистала вниз. Фото с выпускного: девушки в платьях с блестками, парни в пиджаках не по размеру. Мамы на них не было.

А ниже, под самой первой записью, висел комментарий, оставленный пятнадцать лет назад пользователем с пустой аватаркой и именем Д. Лаврентьев:

«Ира, если ты это когда-нибудь прочитаешь. Я знаю, что это была не ты. Я всем сказал».

Ася перечитала фамилию три раза. Потом открыла список класса в школьном чате и нашла там единственного Лаврентьева. Тимофея. С заплаткой на свитере и подкастом на сорок шесть слушателей.

В прихожей щелкнул замок. Было девять вечера, до одиннадцати оставалось еще два часа.

— Асенька? — позвала мама из коридора усталым голосом. — Меня раньше отпустили. Ты дома?