Признание наизусть

— Я ее толкнул, — сказал Сабитов, не дожидаясь вопроса. — Она упала и ударилась головой об угол стола. Я испугался и ушел. Все.

Лаптев поставил на стол два пластиковых стаканчика с чаем, один подвинул к задержанному и сел. Стул под ним скрипнул, как скрипел третий год, с тех пор как в кабинете для допросов поменяли линолеум, а мебель оставили старую.

— Доброе утро, Тимур Ринатович. Меня зовут Павел Андреевич Лаптев, я следователь по вашему делу. Чай с сахаром, я не спросил, извините.

— Я не хочу чай.

— Тогда пусть стоит. Мне так спокойнее, когда на столе что то стоит.

Сабитову было двадцать шесть лет, по бумагам. На вид меньше: узкие плечи, куртка с логотипом сервисного центра «Холодок», на запястье резинка от чьих то волос, черная, растянутая. Он смотрел не на Лаптева, а на стаканчик, и держал руки под столом.

— Вы подписали явку с повинной в четыре двадцать утра, — Лаптев открыл папку. — Оперуполномоченный Шубин с вами разговаривал с часу ночи. Три часа, долго. О чем говорили?

— О том, что я сделал.

— Три часа об одном толчке?

Сабитов поднял глаза. Белки были красные, как у человека, который не спал вторые сутки.

— Я ее толкнул. Она упала и ударилась головой об угол стола. Я испугался и ушел.

Слово в слово. Лаптев отметил это не ручкой, а где то внутри, в том месте, где у него с первого года службы жил маленький нервный счетчик. Счетчик щелкнул.

— Хорошо. Давайте с самого начала, только медленно. Вы приехали к Алле Сергеевне Кречетовой во вторник. Во сколько?

— В два. Около двух.

— Почему к ней?

— Холодильник. Она позвонила утром, сказала, что течет. Я приехал.

— Она звонила вам на мобильный или в «Холодок»?

Пауза была короткой, полсекунды, но Лаптев ее услышал.

— Мне. У меня визитки.

— Понятно. Вы поднялись на пятый этаж, она открыла. В чем она была?

— В халате. Синем.

— Дальше.

— Я посмотрел холодильник. Там дренаж забит. Прочистил. Она сказала, что дорого. Мы поругались. Я ее толкнул, она упала...

— И ударилась головой об угол стола, — закончил Лаптев. — Да, я запомнил. Сколько вы с нее взяли?

— Ничего не взял. Она не заплатила.

— А сколько просили?

— Тысячу восемьсот.

— За прочистку дренажа тысяча восемьсот, это по прайсу?

— По прайсу тысяча двести. Я выезд добавил.

— И из за шестисот рублей вы поругались так, что она оказалась на полу?

Сабитов молчал. Потом вытащил из под стола правую руку и потер ею шею. Ногти были обкусаны до мяса. На тыльной стороне ладони синело пятно, свежее, с желтой каймой по краю, как бывает на второй день.

— Это откуда? — Лаптев кивнул на руку.

— Дверью прищемил.

— Какой дверью?

— В машине.

— Шубин вам не предлагал врача?

— Мне не нужен врач, — сказал Сабитов слишком быстро и спрятал руку обратно. — Я все подписал. Что вам еще надо?

Лаптев отпил чай. Чай был мерзкий, из пакетика, который до него уже кто то заваривал. В коридоре хлопнула дверь, зашуршали по полу колесики ведра: уборщица Нина Павловна шла к лестнице, как всегда в семь сорок, и напевала что то из «Иванушек».

— Мне надо, Тимур Ринатович, чтобы в деле была правда. Не потому что я хороший. Потому что если там будет неправда, ее найдет адвокат, прокурор или судья, и меня вызовут на ковер. Я не люблю ковер. Вы понимаете?

— У меня нет адвоката.

— Будет, по назначению. Сегодня к одиннадцати. Она строгая, Зоя Марковна, вам понравится. — Он перелистнул страницу. — Скажите, а что было на плите?

— Что?

— На плите у Аллы Сергеевны. Вы же на кухне были, холодильник на кухне. Что там стояло? Кастрюля, сковорода, чайник?

Сабитов смотрел на него, и Лаптев почти видел, как у парня за глазами перебираются карточки: какие ему дали, какие нет.

— Не помню.

— Вы помните синий халат, помните угол стола, а что на плите, не помните.

— Я на холодильник смотрел.

— Резонно, — согласился Лаптев. — Какой марки холодильник?

— «Индезит». Белый. Двухкамерный.

Это было правдой, Лаптев видел его на фотографиях с места: белый «Индезит» с магнитиками из Анапы и Казани. Мастер обязан помнить холодильник. Хорошо.

— Последний вопрос на сейчас. Когда вы уходили, дверь за собой закрыли?

— Захлопнул.

— Замок там какой?

— Обычный. Захлопывается.

— Понятно. — Лаптев закрыл папку. — Пейте чай, Тимур Ринатович. Он плохой, но горячий. Я еще приду.

Уже у двери он услышал за спиной тихое:

— Маме сказали?

Лаптев обернулся. Сабитов смотрел в стол.

— А вам кто то обещал, что ей скажут?

— Никто. Я спрашиваю.

— Я узнаю, — сказал Лаптев и вышел.

На месте был не «обычный захлопывающийся» замок. В двадцать седьмой квартире дома четырнадцать по Лесной стоял врезной «Цербер» с двумя ригелями, который снаружи закрывался только ключом. Лаптев сам крутил его во вторник вечером, пока криминалист Люба Игнатьева ползала по кухне с кисточкой. Дверь нашли запертой на оба оборота. Вскрывали слесарем из управляющей компании.

Он постоял в коридоре, дожидаясь, пока внутри перестанет щелкать счетчик. Счетчик не переставал.

Кабинет начальника следственного отдела располагался на третьем этаже, окнами на площадь, где третий месяц ремонтировали фонтан. Подполковник юстиции Олег Борисович Нефедов стоял у окна с телефоном у уха и молча показал Лаптеву на стул. Лаптев не сел.

— Да. Да, я понял. В пятницу, да. Все будет. — Нефедов опустил телефон и посмотрел на экран так, будто тот его укусил. — Павел Андреевич. Доброе утро. Садись, не маячь.

— Спасибо, постою.

— Ну постой. Кречетова, я так понимаю, раскрыта. Шубин ночью молодец, мастера этого взял, тот сразу поплыл. Мне в шесть утра доложили.

— Шубин молодец, — согласился Лаптев. — Взял. Мастер поплыл. Только, Олег Борисович, он плывет не в ту сторону.

Нефедов сел за стол, положил телефон экраном вниз и сложил руки домиком. Это был плохой знак. Когда Нефедов складывал руки домиком, он собирался говорить по отечески, а по отечески у него выходило хуже, чем по уставу.

— Паша. Ты знаешь, кто звонил?

— Догадываюсь, что не мама Сабитова.

— Из областной администрации. Кречетов второй день там по коридорам ходит, у него жена погибла, у человека горе. А в пятницу выездное совещание по здравоохранению, губернатор будет в областной больнице. Где, напомню, Алла Сергеевна главным бухгалтером двенадцать лет. Ты понимаешь, как это выглядит? Главбух больницы убита за три дня до губернатора, и следствие не знает кем.

— Следствие знает, кем она не убита.

— Не умничай.

— Я не умничаю. — Лаптев все таки сел, потому что стоя разговор шел как на плацу. — Он говорит, что захлопнул дверь. Дверь там не захлопывается. Он не знает, что было на плите. На плите, Олег Борисович, стояла кастрюля с гречкой, и конфорка была включена. Гречка пригорела так, что соседи вызвали нас по запаху. Человек стоял на этой кухне и ругался из за шестисот рублей, а гречка горела у него за спиной. И он этого не помнит.

— Испугался и не помнит. Бывает.

— Он помнит, что халат был синий.

— Так он и был синий.

— Был. Это есть в протоколе осмотра. Который, насколько я знаю, Шубин ночью читал.

Нефедов помолчал. На площади за окном заурчал экскаватор, и стекло тонко отозвалось.

— Ты на Шубина что то имеешь?

— У задержанного на руке синяк, которого в протоколе задержания нет. И явку он читает как стихотворение, одними и теми же словами. Я ничего не имею. Я вижу.

— Видит он. — Нефедов потер переносицу. — Павел Андреевич, давай так. Экспертиза по отпечаткам когда?

— Люба обещала завтра к вечеру.

— Если там его пальцы, ты мне в четверг кладешь обвинение, в пятницу я докладываю. Если там не его пальцы, приходишь и рассказываешь мне про гречку. Договорились?

— Его пальцы там будут. Он холодильник чинил.

— Вот и хорошо, — сказал Нефедов, и было непонятно, услышал он или нет. — И с Кречетовым поговори по человечески, он внизу, пришел за вещами жены. Он в тяжелом состоянии. Не дави.

Кречетов ждал в приемной на первом этаже, на жестком диванчике напротив стенда «Их разыскивает полиция». Он был в хорошем сером пальто, без шапки, с аккуратно подбритыми висками, и держал на коленях пакет из дорогого магазина, пустой. Когда Лаптев подошел, он встал сразу, будто ждал команды.

— Павел Андреевич? Мне сказали, вы ведете. Виталий Кречетов.

Он протянул руку. Левую. Правая у него была забинтована по ладони, аккуратно, белым бинтом с пластырем крест накрест.

— Порезался, — сказал Кречетов, заметив взгляд. — В гараже, вчера. Разбил банку, неловко. Со вторника все из рук валится.

— Сочувствую, — Лаптев пожал левую. Ладонь была сухая и холодная. — Вещи Аллы Сергеевны пока выдать не могу, они приобщены к делу. Извините, что вас не предупредили.

— Ничего. Я понимаю. Процедура. — Кречетов сел обратно и сложил пустой пакет вчетверо, очень ровно. — Мне сказали, его нашли. Этого мастера.

— Задержали.

— Он признался?

— Он подписал явку.

Кречетов кивнул несколько раз подряд, глядя в пол.

— Я его даже не видел никогда. Представляете? Алла сама все эти вещи решала. Холодильник, сантехник, окна. Я деньгами занимался, она бытом. Двадцать лет так. А теперь какой то... — Он не договорил и прикрыл глаза здоровой рукой. — Простите.

Лаптев сел рядом. Диванчик был рассчитан на двоих, но двое на нем сидели плечом к плечу, как в электричке.

— Виталий Олегович, во вторник вы где были с утра?

— На работе. С восьми. Совещание в десять, потом в администрации. Это можно проверить, там журнал, камеры.

— Проверим, это формальность. А Алла Сергеевна во вторник собиралась на работу?

— Нет, она взяла отгул. У нее давление. Она последние недели плохо спала, эта проверка в больнице... — Он запнулся. — Ну, вы знаете, перед губернатором всех трясут. Она нервничала.

— Какая проверка?

— Обычная. Финансовая. Я в подробности не лез, у нее своя работа, у меня своя.

— Она говорила, что холодильник барахлит?

Кречетов посмотрел на него впервые прямо. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и очень спокойные для человека, который только что закрывал лицо рукой.

— Не помню. Может быть. Она про такие вещи мне не рассказывала, я же говорю. А это важно?

— Сейчас все важно. — Лаптев поднялся. — Я вам позвоню, когда можно будет забрать вещи. И еще попрошу зайти на допрос, в среду или четверг, под протокол. Вам удобно?

— Мне удобно все, что поможет, — сказал Кречетов. — Павел Андреевич. Вы его посадите?

— Я разберусь, кто виноват.

— Так он же признался.

— Да, — сказал Лаптев. — Признался.

У себя в кабинете он первым делом открыл окно, хотя на улице был октябрь и тянуло сырой листвой. Потом вытащил из сейфа коробку с изъятым у Сабитова при задержании: связка ключей от машины и квартиры, телефон в треснутом чехле, кошелек с тремястами рублями и скидочной картой «Магнита», пачка визиток «Холодок, ремонт на дому, Тимур», перочинный нож с отверткой и толстая растрепанная тетрадь на пружине, куда мастер записывал заказы.

Шубин эту тетрадь не открывал, судя по тому, что опись в протоколе заканчивалась словами «тетрадь рукописная, 1 шт.».

Лаптев открыл.

Почерк у Сабитова был крупный, детский, с наклоном влево. Заказы шли столбиком: дата, адрес, фамилия, что сломано, время. Гарантийные помечены кружком. Выполненные вычеркнуты одной прямой линией, по линейке. Парень, который обкусывает ногти до мяса, вычеркивал сделанное по линейке. Лаптев почему то запомнил это сильнее всего.

Понедельник. Шесть заказов, все вычеркнуты. Седьмой, последний на странице, не вычеркнут:

«Лесная 14 кв 27. Кречетова. Индезит, не морозит низ. Чт 10:00».

Четверг. Не вторник, четверг, на два дня позже. И не «течет», а «не морозит низ». Запись была сделана в понедельник, той же ручкой, что и соседние, никакой подделки, никаких приписок сбоку.

Во вторнике про Лесную не было ничего. Три заказа на другом конце города, все вычеркнуты, последний с пометкой «13:30, Заречная, долго, стиралка». Дальше пусто.

Лаптев посидел, глядя на эту пустоту. Заречная была в сорока минутах езды от Лесной, если без пробок. «Долго» у Сабитова, судя по остальным страницам, значило часа полтора. Потом Лаптев вернулся к понедельнику. После фамилии, мелко, над строкой, мастер записал номер телефона, с которого приняли заказ. Одиннадцать цифр, аккуратно, с черточками после кода.

Он достал из папки справку, которую еще во вторник вечером запросил у сотового оператора: номера абонентов, зарегистрированных на семью Кречетовых. Их было два. Номер Аллы Сергеевны кончался на сорок четыре.

Номер в тетради кончался на девятнадцать.

Лаптев провел пальцем по справке вниз, до второй строчки, хотя уже знал, что там увидит. Абонент: Кречетов Виталий Олегович. Номер кончался на девятнадцать.

Человек, который никогда не видел мастера и не вникал в холодильники, в понедельник сам позвонил в «Холодок» и вызвал его к себе домой на четверг.