Глава 3: Лекция профессора Харрисона

Кембриджский университет возвышался над городом, как памятник человеческому стремлению к знаниям. Его готические шпили пронзали низкое серое небо, а древние стены хранили тайны веков. Марк стоял у входа в лекторий факультета антропологии, чувствуя себя чужаком среди молодых студентов, снующих мимо с рюкзаками и планшетами.

Джеймс настоял, чтобы он посетил эту лекцию. «Кларк Харрисон — один из немногих, кто понимает, о чём я говорю. И он не боится говорить это вслух».

Аудитория была заполнена наполовину — около восьмидесяти студентов расселись по амфитеатру, перешёптываясь и поглядывая на часы. Марк выбрал место в заднем ряду, откуда мог видеть и лектора, и реакцию публики.

Профессор Кларк Харрисон появился ровно в назначенное время. Высокий, сухощавый мужчина лет шестидесяти с седой гривой волос и пронзительными голубыми глазами. Он двигался с энергией человека вдвое моложе, и в его присутствии чувствовалась та особая харизма, которая отличает великих ораторов.

— Добрый день, — его голос разнёсся по аудитории без микрофона. — Сегодня мы поговорим о том, что никто не хочет слышать. О том, что вы — не совсем те, кем себя считаете.

Шёпот в зале стих. Харрисон развёл руками перед аудиторией, как дирижёр перед оркестром.

— Посмотрите на это, — он включил слайд, показывающий худого мужчину, сидящего на корточках в позе волка. Глаза дикие, взгляд безумный. — Это не актёр. Это человек, которого в детстве воспитала стая волков. Он жил с ними. Бегал, как они. Выл, как они. Думал — насколько вообще мог думать — как они.

Профессор сделал паузу, давая изображению впечататься в сознание студентов.

— Он — животное. Но не просто дикое животное. Человек, превращённый в животное силой подражания. Силой копирования. Его мозг, его нейронные связи перестроились, чтобы стать волком. Понимаете, что это значит?

Он переключил слайд. Теперь на экране появился утёнок, бегущий за курицей.

— Импринтинг. Утёнок, которого с рождения окружали курами, считает себя курицей. Он ходит как они, пытается кукарекать как они. Имитация стаи — обычное явление в животном мире. Но идеальным подражателем остаётся человек.

Харрисон обвёл аудиторию взглядом.

— Как вы думаете, если человека воспитывать с детства в полном вакууме? Без общения. Без обучения. Без каких-либо ценностей и понятий. Идеальная стерильная среда без информации. Без чего-либо, что можно было бы копировать и подражать. Чем станет такой человек? Кем он станет?

Тишина в зале была оглушительной.

— Никем, — ответил сам себе Харрисон. — Личность бы не сформировалась. Мозг остался бы суповым набором беспечности и невежества. Набором нейронов без связей. Биологической машиной без программного обеспечения.

Он облизнул палец и поднял его вверх, словно проверяя направление ветра.

— Ну как? Чувствуете, куда дует?

Шёпот пробежал по рядам. Марк подался вперёд, не желая пропустить ни слова.

— Информационное поле Земли, как его любят называть эзотерики, — не вымысел. Не старая байка. Оно существует. Оно не эфемерное что-то там, парящее в озоновых облаках. Оно здесь. Среди нас. В этой аудитории. В вашей голове. В сотнях тысяч живых существ оно существует и делится…

Профессор выдержал драматическую паузу.

— …на два типа.

Он переключил слайд на схему, разделённую вертикальной линией.

— Слева — эволюционная информация. ДНК. Гены. То, что передаётся биологическим путём. Медленно, стабильно, с минимальными изменениями за поколение. Это основа. Фундамент.

Его палец переместился вправо.

— А справа — информационный паразит. Мем. То, что не может жить без первого и паразитирует на нём. Без суда. Без следствия. Без благих целей. Лишь с одной задачей — бесчисленное копирование себя.

Студентка в первом ряду подняла руку.

— Профессор, но разве культура — это не мемы? Язык, наука, искусство — всё это передаётся от разума к разуму. Разве это плохо?

Харрисон улыбнулся — улыбкой человека, которого часто спрашивают об одном и том же.

— Хороший вопрос. Давайте посмотрим на это с точки зрения эволюции. Гены «хотят» одного: выжить и размножиться. Для этого они строят тела — машины выживания, как называл их Докинз. Мы — машины для генов.

Он прошёлся вдоль кафедры.

— Но мемы тоже «хотят» выжить и размножиться. И для этого они используют наш мозг. Мы — машины и для мемов тоже. Вопрос в том, чьи интересы совпадают с нашими, а чьи — нет.

Он снова переключил слайд. На экране появилась таблица.

— Обратите внимание на последнюю строку, — Харрисон постучал по таблице. — Гены редко конфликтуют с нами, потому что их выживание напрямую зависит от нашего выживания. Если мы умрём, они умрут вместе с нами. Но мемы… — он покачал головой. — Мемы могут передаться другим носителям. Им всё равно, погибнете вы или нет, если они успели распространиться.

Тишина в зале стала ещё более напряжённой.

— Мученик, умирающий за веру, — продолжил профессор, — с точки зрения генов совершает самоубийство. Его ДНК перестанет существовать. Но с точки зрения мема? Его смерть — великолепная реклама. Тысячи людей увидят его пример, и мем распространится шире, чем если бы он просто жил и проповедовал.

Он повернулся к аудитории.

— Мем использовал его. Использовал и выбросил. Как одноразовую тару.

Студент в среднем ряду — парень в очках и с наушниками на шее — поднял руку.

— Но если мемы — это просто информация, как они могут нас «использовать»? У них же нет сознания.

— У генов тоже нет сознания, — парировал Харрисон. — Но посмотрите, какие сложные организмы они создали. Какие изощрённые стратегии выживания. Сознание не нужно для эволюции. Нужен только естественный отбор. И мемы подвержены ему точно так же, как гены.

Он подошёл к окну и посмотрел на город внизу.

— Мемы, которые хорошо распространяются, становятся доминирующими. Мемы, которые плохо распространяются, исчезают. Это не заговор. Это просто… отбор. Слепой, безжалостный, эффективный.

Профессор обернулся.

— И вот что страшно. Мы не выбираем мемы. Мемы выбирают нас. Те идеи, которые сидят в вашей голове прямо сейчас — вы не решили их принять. Они прошли через тысячу фильтров, эволюционировали миллионы раз, и в конце концов нашли способ проникнуть в вас. Вы — их жертва. Их носитель. Их… — он усмехнулся. — Философский зомби.

Это слово повисло в воздухе, как топор палача перед ударом.

— Зомби — существо без внутреннего мира. Без свободы воли. Без настоящего «я». Оно делает то, что запрограммировано делать. Оно думает, что думает, но на самом деле — просто выполняет инструкции.

Харрисон вернулся к кафедре.

— Вопрос, который я хочу, чтобы вы задали себе: когда вы в последний раз думали по-настоящему? Не воспроизводили чужие мысли, не цитировали чужие слова, не следовали чужим убеждениям — а думали? Создавали что-то новое? Что-то своё?

Он обвёл взглядом притихшую аудиторию.

— Потому что если вы не можете вспомнить… возможно, этого никогда не было.

После лекции Марк подошёл к профессору. Тот собирал бумаги, бросая на следователя оценивающие взгляды.

— Вы не студент, — это было утверждение, не вопрос.

— Детектив Холлоуэй. Я расследую смерть профессора Китенмана.

Харрисон замер. Его лицо на мгновение окаменело, а затем расслабилось — но Марк успел заметить эту микроэкспрессию. Страх.

— Китенман, — профессор произнёс имя так, словно оно было заклинанием. — Я знал, что рано или поздно кто-нибудь придёт с вопросами.

— Вы были знакомы?

— Мы переписывались. Обменивались идеями. Его теория «бесшовного копирования» и моя работа по меметике — две стороны одной медали.

— Какой медали?

Харрисон посмотрел на дверь, убедился, что последние студенты вышли, и понизил голос.

— Медали, которая может стоить нам жизни. Китенман понял кое-что важное. Что-то, что связывает его теорию с моей. Что-то, что объясняет, почему мы такие, какие есть. И почему нас так легко контролировать.

— И что же он понял?

Профессор достал из кармана флешку и протянул Марку.

— Здесь — его последняя работа. Он прислал мне за два дня до смерти. С одним условием: если с ним что-то случится, я должен передать это человеку, который будет искать правду.

Марк взял флешку. Она была удивительно тяжёлой для такого маленького предмета — или это просто казалось из-за груза информации, который она несла.

— Почему вы мне доверяете?

Харрисон грустно улыбнулся.

— Потому что вы здесь. Потому что вы ищете. И потому что у вас такой же взгляд, какой был у Рузвельта перед смертью. Взгляд человека, который начал видеть швы.