Глава 3: Лекция профессора Харрисона
Кембриджский университет возвышался над городом, как памятник человеческому стремлению к знаниям. Его готические шпили пронзали низкое серое небо, а древние стены хранили тайны веков. Марк стоял у входа в лекторий факультета антропологии, чувствуя себя чужаком среди молодых студентов, снующих мимо с рюкзаками и планшетами.
Джеймс настоял, чтобы он посетил эту лекцию. «Кларк Харрисон из тех немногих, кто понимает, о чем я говорю. И он не боится говорить это вслух».
Аудитория была заполнена наполовину: около восьмидесяти студентов расселись по амфитеатру, перешептываясь и поглядывая на часы. Марк выбрал место в заднем ряду, откуда мог видеть и лектора, и реакцию публики.
Профессор Кларк Харрисон появился ровно в назначенное время. Высокий, сухощавый мужчина лет шестидесяти с седой гривой волос и пронзительными голубыми глазами. Он двигался с энергией человека вдвое моложе, и в его присутствии чувствовалась та особая харизма, которая отличает великих ораторов.
– Добрый день, – его голос разнесся по аудитории без микрофона. – Сегодня мы поговорим о том, что никто не хочет слышать. О том, что вы – не совсем те, кем себя считаете.
Шепот в зале стих. Харрисон развел руками перед аудиторией, как дирижер перед оркестром.
– Посмотрите на это, – он включил слайд, показывающий худого мужчину, сидящего на корточках в позе волка. Глаза дикие, взгляд безумный. – Это не актер. Это человек, которого в детстве воспитала стая волков. Он жил с ними. Бегал, как они. Выл, как они. Думал – насколько вообще мог думать – как они.
Профессор сделал паузу, давая изображению впечататься в сознание студентов.
– Он – животное. Но не просто дикое животное. Человек, превращенный в животное силой подражания. Силой копирования. Его мозг, его нейронные связи перестроились, чтобы стать волком. Понимаете, что это значит?
Он переключил слайд. Теперь на экране появился утенок, бегущий за курицей.
– Импринтинг. Утенок, которого с рождения окружали курами, считает себя курицей. Он ходит как они, пытается кукарекать как они. Имитация стаи – обычное явление в животном мире. Но идеальным подражателем остается человек.
Харрисон обвел аудиторию взглядом.
– Как вы думаете, если человека воспитывать с детства в полном вакууме? Без общения. Без обучения. Без каких-либо ценностей и понятий. Идеальная стерильная среда без информации. Без чего-либо, что можно было бы копировать и подражать. Чем станет такой человек? Кем он станет?
Тишина в зале была оглушительной.
– Никем, – ответил сам себе Харрисон. – Личность бы не сформировалась. Мозг остался бы суповым набором беспечности и невежества. Набором нейронов без связей. Биологической машиной без программного обеспечения.
Он облизнул палец и поднял его вверх, словно проверяя направление ветра.
– Ну как? Чувствуете, куда дует?
Шепот пробежал по рядам. Марк подался вперед, не желая пропустить ни слова.
– Информационное поле Земли, как его любят называть эзотерики, – не вымысел. Не старая байка. Оно существует. Оно не эфемерное что-то там, парящее в озоновых облаках. Оно здесь. Среди нас. В этой аудитории. В вашей голове. В сотнях тысяч живых существ оно существует и делится…
Профессор выдержал драматическую паузу.
– …на два типа.
Он переключил слайд на схему, разделенную вертикальной линией.
– Слева – эволюционная информация. ДНК. Гены. То, что передается биологическим путем. Медленно, стабильно, с минимальными изменениями за поколение. Это основа. Фундамент.
Его палец переместился вправо.
– А справа – информационный паразит. Мем. То, что не может жить без первого и паразитирует на нем. Без суда. Без следствия. Без благих целей. Лишь с одной задачей – бесчисленное копирование себя.
Студентка в первом ряду подняла руку.
– Профессор, но разве культура – это не мемы? Язык, наука, искусство – все это передается от разума к разуму. Разве это плохо?
Харрисон улыбнулся так, как улыбается человек, которого часто спрашивают об одном и том же.
– Хороший вопрос. Давайте посмотрим на это с точки зрения эволюции. Гены «хотят» одного: выжить и размножиться. Для этого они строят тела – машины выживания, как называл их Докинз. Мы – машины для генов.
Он прошелся вдоль кафедры.
– Но мемы тоже «хотят» выжить и размножиться. И для этого они используют наш мозг. Мы – машины и для мемов тоже. Вопрос в том, чьи интересы совпадают с нашими, а чьи – нет.
Он снова переключил слайд. На экране появилась таблица.
– Обратите внимание на последнюю строку, – Харрисон постучал по таблице. – Гены редко конфликтуют с нами, потому что их выживание напрямую зависит от нашего выживания. Если мы умрем, они умрут вместе с нами. Но мемы… – он покачал головой. – Мемы могут передаться другим носителям. Им все равно, погибнете вы или нет, если они успели распространиться.
Тишина в зале стала еще более напряженной.
– Мученик, умирающий за веру, – продолжил профессор, – с точки зрения генов совершает самоубийство. Его ДНК перестанет существовать. Но с точки зрения мема? Его смерть – великолепная реклама. Тысячи людей увидят его пример, и мем распространится шире, чем если бы он просто жил и проповедовал.
Он повернулся к аудитории.
– Мем использовал его. Использовал и выбросил. Как одноразовую тару.
Студент в среднем ряду, парень в очках и с наушниками на шее, поднял руку.
– Но если мемы – это просто информация, как они могут нас «использовать»? У них же нет сознания.
– У генов тоже нет сознания, – парировал Харрисон. – Но посмотрите, какие сложные организмы они создали. Какие изощренные стратегии выживания. Сознание не нужно для эволюции. Нужен только естественный отбор. И мемы подвержены ему точно так же, как гены.
Он подошел к окну и посмотрел на город внизу.
– Мемы, которые хорошо распространяются, становятся доминирующими. Мемы, которые плохо распространяются, исчезают. Это не заговор. Это просто… отбор. Слепой, безжалостный, эффективный.
Профессор обернулся.
– И вот что страшно. Мы не выбираем мемы. Мемы выбирают нас. Те идеи, которые сидят в вашей голове прямо сейчас – вы не решили их принять. Они прошли через тысячу фильтров, эволюционировали миллионы раз, и в конце концов нашли способ проникнуть в вас. Вы – их жертва. Их носитель. Их… – он усмехнулся. – Философский зомби.
Это слово повисло в воздухе, как топор палача перед ударом.
– Зомби – существо без внутреннего мира. Без свободы воли. Без настоящего «я». Оно делает то, что запрограммировано делать. Оно думает, что думает, но на самом деле – просто выполняет инструкции.
Харрисон вернулся к кафедре.
– Вопрос, который я хочу, чтобы вы задали себе: когда вы в последний раз думали по-настоящему? Не воспроизводили чужие мысли, не цитировали чужие слова, не следовали чужим убеждениям – а думали? Создавали что-то новое? Что-то свое?
Он обвел взглядом притихшую аудиторию.
– Потому что если вы не можете вспомнить… возможно, этого никогда не было.
После лекции Марк подошел к профессору. Тот собирал бумаги, бросая на следователя оценивающие взгляды.
– Вы не студент, – сказал он утвердительно.
– Детектив Холлоуэй. Я расследую смерть профессора Китенмана.
Харрисон замер. Его лицо на мгновение окаменело, а затем расслабилось, но Марк успел заметить эту микроэкспрессию. Страх.
– Китенман, – профессор произнес имя так, словно оно было заклинанием. – Я знал, что рано или поздно кто-нибудь придет с вопросами.
– Вы были знакомы?
– Мы переписывались. Обменивались идеями. Его теория «бесшовного копирования» и моя работа по меметике – две стороны одной медали.
– Какой медали?
Харрисон посмотрел на дверь, убедился, что последние студенты вышли, и понизил голос.
– Медали, которая может стоить нам жизни. Китенман понял кое-что важное. Что-то, что связывает его теорию с моей. Что-то, что объясняет, почему мы такие, какие есть. И почему нас так легко контролировать.
– И что же он понял?
Профессор достал из кармана флешку и протянул Марку.
– Здесь – его последняя работа. Он прислал мне за два дня до смерти. С одним условием: если с ним что-то случится, я должен передать это человеку, который будет искать правду.
Марк взял флешку. Она была удивительно тяжелой для такого маленького предмета, или это просто казалось из-за груза информации, который она несла.
– Почему вы мне доверяете?
Харрисон грустно улыбнулся.
– Потому что вы здесь. Потому что вы ищете. И потому что у вас такой же взгляд, какой был у Рузвельта перед смертью. Взгляд человека, который начал видеть швы.