Расписка
Алина Гурова заворачивала последний букет для отпевания, когда колокольчик над дверью звякнул так резко, что она уколола палец о шип розы.
Мужчина, вошедший в лавку, не подходил под утренних покупателей. Серый костюм без единой складки, портфель из кожи, которая стоила дороже месячной выручки "Азалии", и взгляд, каким смотрят на вещь, а не на человека.
— Гурова Алина Сергеевна? — спросил он, не здороваясь.
— Это я. Чем могу помочь?
Он раскрыл портфель и положил на прилавок папку, поверх нее лист с гербовой печатью.
— Виктор Стрельцов, юридическая служба группы "Багров". Довожу до вашего сведения: три года назад ваш отец, Сергей Гуров, взял заем на развитие торговой точки в размере одного миллиона двухсот тысяч рублей под залог помещения, в котором вы сейчас находитесь. Долговая расписка с подписью вашего отца хранится у нас. С учетом процентов сумма на сегодняшний день составляет два миллиона девятьсот тысяч.
Алина почувствовала, как немеют пальцы, но голос удержала ровным.
— Мой отец умер два года назад. Никакого займа он мне не оставлял, ни в каких бумагах.
— Оставил вам магазин, оформленный как залог. Это не мое упущение, а ваше, что вы не проверили документы при вступлении в наследство. У вас есть десять дней, чтобы погасить сумму целиком, либо помещение переходит в собственность группы "Багров" по решению суда, которое уже готово к подаче.
— Десять дней? — Алина обошла прилавок, встала так, чтобы он видел ее не сверху. — У меня больная мать после инсульта, у меня нет таких денег и не будет через десять дней, не будет и через десять лет с моей выручкой. Кто вообще подписывает такое требование к человеку, у которого ничего не спросили?
— Не ко мне вопрос. — Стрельцов защелкнул портфель. — Могу дать один совет бесплатно. В документе указан телефон приемной генерального директора. Хотите отсрочку, просите ее у того, кто может ее дать, а не у юриста, который выполняет распоряжение.
Он вышел так же быстро, как вошел. Колокольчик звякнул вслед, и в лавке стало очень тихо, только гудел старый холодильник для цветов.
Алина взяла со стойки лист с печатью, перечитала три раза, будто буквы могли перестроиться и сложиться в другую, менее страшную новость. Не сложились. Внизу листа стоял номер и имя: приемная генерального директора, Тимур Владимирович Багров.
Она позвонила из подсобки, пока мать дремала наверху, в квартире над лавкой, куда Алина перевезла ее после больницы, потому что своя квартира требовала аренды, а тут был хотя бы бесплатный угол над отцовским делом.
— Приемная Багрова, слушаю, — ответил ровный женский голос.
— Меня зовут Алина Гурова, мне нужно встретиться с Тимуром Владимировичем по поводу расписки моего отца, мне только что принесли требование о выселении из помещения.
Пауза, стук клавиш.
— У Тимура Владимировича сегодня в шестнадцать окно на двадцать минут. Успеете к четырем?
— Успею хоть на четвереньках, если понадобится.
— Достаточно на своих двоих. Адрес продиктовать?
Записав адрес, Алина поднялась наверх проведать мать. Людмила сидела в кресле у окна, вязала шарф, который вязала уже третью неделю, потому что руки после инсульта слушались через раз, и каждый ряд давался ей заново, как первый.
— Кто приходил внизу? — спросила мать, не поднимая глаз от спиц. — Я слышала мужской голос, чужой.
— Поставщик по поводу упаковки, — соврала Алина, потому что правду сейчас говорить было рано, а может, и вовсе не нужно. — Хочет пересмотреть цену на ленты, я разберусь.
— Ты всегда так говоришь, когда что-то не так. У тебя голос меняется, будто ты читаешь по бумажке.
— Мам, все в порядке. Мне нужно съездить по делам ближе к вечеру, ты справишься одна пару часов?
— Я тридцать лет справлялась одна, пока твой отец мотался по своим сделкам, справлюсь и сейчас. — Людмила отложила спицы и наконец посмотрела на дочь внимательно, тем взглядом, от которого в детстве невозможно было спрятать ни одной тайны. — Алина, если дело в деньгах, скажи прямо. Я не такая хрупкая, какой меня все видят с той больницы.
— Дело не в деньгах, — снова соврала Алина, и от этого вранья ей стало гадко, потому что мать заслуживала правды больше, чем кто-либо в ее жизни. — Просто рабочие мелочи, я привыкла все решать сама, ты знаешь.
Она поцеловала мать в макушку и спустилась вниз, к букету для отпевания, который так и остался недоделанным на прилавке, с шипом, торчащим наружу, как немой укор за утреннюю неосторожность.
***
Здание группы "Багров" стояло у самой реки, стеклянное, холодное даже на вид, и Алина, поднимаясь на восемнадцатый этаж, поймала себя на том, что репетирует фразы, как перед экзаменом, который нельзя пересдать.
Кабинет оказался неожиданно пустым от роскоши: стол, два кресла, окно во всю стену и ни одной фотографии, ни одной вещи, которая выдавала бы в хозяине живого человека. Сам хозяин поднялся навстречу не сразу, дал ей пройти три шага и только тогда посмотрел.
Тимур Багров оказался моложе, чем она представляла по голосу секретаря и репутации, о которой писали деловые издания. Лет тридцати двух, в темной рубашке без пиджака, с лицом человека, который давно разучился удивляться и не считает нужным это скрывать.
— Присаживайтесь, — сказал он, не протягивая руки. — У меня двадцать минут, Гурова, давайте по делу.
— По делу так по делу. — Алина осталась стоять. — Вчера мне принесли требование погасить два миллиона девятьсот тысяч рублей за десять дней или лишиться единственного, что осталось от отца. У меня нет такой суммы. У меня и десятой доли такой суммы нет. Я пришла просить отсрочку, рассрочку, что угодно, лишь бы не потерять магазин, в котором лежит на лекарствах моя больная мать.
Он взял со стола ту же папку, что вчера показывал Стрельцов, полистал, и что-то в его лице изменилось, едва заметно, будто он читал не в первый раз, но впервые обращал внимание на детали.
— Два миллиона девятьсот, — повторил он. — Кто считал проценты?
— Ваш юрист.
— Мой юрист не имеет права пересчитывать ставку без моей подписи. — Он поднял взгляд, и в этот раз смотрел уже не на бумагу. — Этим займом лично я никогда не занимался, он висел на балансе с отцовских времен, а исполнением сейчас руководит мой двоюродный брат Родион, у него временные полномочия по старым делам. Похоже, брат решил закрыть вопрос быстрее, чем я рассчитывал.
— Мне не важно, кто из вас решил. Важно, что через девять дней у меня заберут магазин.
Тимур отложил папку, встал, подошел к окну и постоял так несколько секунд, будто взвешивал что-то, чего Алина не могла видеть со своего места.
— У меня к вам встречное предложение, Гурова. Не благотворительность, сразу предупреждаю, я в благотворительность не играю.
— Слушаю.
— Через два месяца истекает срок, установленный в завещании моего деда. Аркадий Багров оставил компанию мне при условии, что к сорока годам, а фактически к ближайшей годовщине после его смерти, я буду женат. Не помолвлен, не в отношениях, а официально женат, с соответствующей записью в паспорте, которую нотариус предъявит совету директоров. Если условие не выполнено, контрольный пакет уходит Родиону.
Алина ждала продолжения, чувствуя, как в груди что-то сжимается от предчувствия, куда он клонит.
— Мне нужна жена на два месяца, — сказал он без выражения, будто заказывал канцелярию. — После оглашения завещания и утверждения совета можно оформить развод, компания к тому моменту юридически останется за мной, дед не прописал минимальный срок брака. Взамен я аннулирую расписку вашего отца, лично, при свидетелях, и оплачу лечение вашей матери на весь срок, который потребуется врачам.
— Вы предлагаете мне выйти за вас замуж.
— Я предлагаю вам сыграть роль моей жены перед советом директоров, прессой и Родионом, который спит и видит, как этот брак развалится раньше срока, потому что тогда пакет достанется ему. Ничего личного между нами по договору не подразумевается. У вас будет отдельная комната в моем доме, оговоренная сумма на карманные расходы и полная свобода после развода.
Алина молчала дольше, чем следовало по всем законам деловых переговоров, но ей нужно было это молчание, чтобы не наговорить лишнего.
— А если я откажусь?
— Тогда я, вероятно, все равно смогу остановить взыскание, когда разберусь с Родионом, но это займет время, которого у вас, по вашим же словам, нет. Десять дней превратятся в предмет судебного разбирательства на полгода, а ваша мать все это время будет жить над магазином, который может в любой момент опечатать пристав. Выбор ваш, Гурова, я не уговариваю.
— Вы говорите это так, будто уже все решили.
— Я привык решать быстро. — Он впервые за разговор позволил себе что-то похожее на улыбку, короткую и невеселую. — Но решение здесь ваше, не мое. У меня есть еще одно условие, помимо срока. Никаких настоящих чувств с обеих сторон. Я это уже проходил, и мне не нужно повторение, тем более с человеком, которого я вижу второй раз в жизни.
— Второй? — не удержалась Алина. — Мы разве встречались?
— Три года назад, на открытии этой самой лавки, я был с отцом на переговорах по соседнему помещению и заходил купить букет для матери. Вы стояли за той же стойкой. Не ждите, что я запомнил что-то большее, чем факт визита, у меня хорошая память на детали сделок, не на лица.
Алина не помнила его, но не стала спорить: слишком многое сейчас зависело не от прошлого, а от следующих ее слов.
— Мне нужно подумать до завтра.
— У вас есть время до завтрашнего полудня, дальше документы на изъятие уходят в суд автоматически, это не моя прихоть, а порядок, который я не всегда успеваю остановить вручную. — Он вернулся за стол, взял ручку, будто разговор для него уже закончился. — Секретарь запишет ваш номер для связи.
Алина шла к двери, чувствуя спиной его взгляд, и у самого выхода обернулась, сама не зная зачем.
— Тимур Владимирович, а если я соглашусь, а потом сама передумаю раньше срока?
— Тогда расписка вашего отца вернется в силу задним числом, это будет прописано в нашем отдельном соглашении, — ответил он, не поднимая головы от бумаг. — Я не угрожаю, я объясняю правила. При остальных условиях со мной работать не сложнее, чем с любым другим начальником, у меня к этому чисто деловой подход.
Она вышла в приемную, и там, у стола секретаря, взгляд ее зацепился за открытую папку, ту самую, которую держал Стрельцов накануне. Верхний лист лежал развернутым, и подпись под суммой займа, подпись, которую Алина видела на всех отцовских документах десятки раз, вдруг показалась ей странной. Отец всегда выводил букву "Г" в фамилии с длинным росчерком вниз, привычка с институтских времен. Здесь росчерк уходил вверх.
— Простите, — сказала она секретарю, — а можно взглянуть на этот документ секунду?
Секретарь, молодая женщина с аккуратной прической, придержала папку рукой.
— Это внутренние документы, их выносить нельзя, только через приемную с оформлением запроса.
— Я не выношу, я только посмотреть подпись.
— Извините, инструкция. — Секретарь закрыла папку и убрала в ящик стола, но не так быстро, чтобы Алина не успела заметить на обратной стороне листа короткую пометку карандашом, явно не отцовским почерком: "второй экземпляр, сверить с оригиналом до среды".
Второй экземпляр. У расписки, которую отец якобы подписал единожды три года назад, существовал второй экземпляр, который кому-то нужно было сверять с оригиналом именно сейчас, именно перед тем, как Алине предложили вопрос жизни и смерти в виде фиктивного брака.
Она вышла из здания на набережную, где ветер с реки бил в лицо, и достала телефон, чтобы набрать номер, который дала секретарь, но вместо этого еще раз, уже медленно, прокрутила в памяти росчерк на подписи. Что-то в этой сделке было устроено не так просто, как рассказал ей человек за холодным столом на восемнадцатом этаже, и до завтрашнего полудня ей нужно было решить не только, готова ли она называться чужой женой, но и понять, чью подпись на самом деле требуют у нее оплатить.