Глава 2. Первое нарушение
Фонарик в телефоне погас сам, когда палец соскользнул с экрана, и коридор снова стал темным, будто ничего не случилось. Алина прижала папку к груди обеими руками и на негнущихся ногах вернулась в свою комнату, стараясь не задеть ни одной половицы. Дверь кабинета она оставила такой же приоткрытой, какой нашла, потому что закрыть ее сейчас, среди ночи, значило оставить след своего присутствия там, где ей быть не полагалось.
В комнате она заперла папку в боковой карман чемодана, туда же, где та лежала семь лет, и села на край кровати, не раздеваясь. Сон не шел. Она пересчитывала цифры на осколке номерного знака так же, как считала их тысячу раз до этого: семь, ноль, два, и каждый раз получала один и тот же ответ, который не помещался в голове целиком, а входил туда по частям, как слишком крупная мебель через узкую дверь. Человек за стеной, чье дыхание она слышала сквозь щель, был не абстрактным виновником из протокола, а живым стариком, которому она час назад подавала воду и держала спину во время приступа кашля. Ей полагалось чувствовать ярость, и где-то на дне действительно горело что-то похожее на нее, но сверху лежал холодный слой, наработанный годами у чужих смертных одров: не спешить, не доверять первому впечатлению, проверить все, что можно проверить, и только потом решать, что делать с тем, что осталось.
Она заставила себя вспомнить правило номер один. Не привязываться. Оно было написано для того, чтобы защищать ее от чужого горя, а не от собственного, и сейчас, кажется, впервые в жизни не подходило к ситуации, в которую она попала. Привязываться было нечем, зато было к чему мстить, и это оказалось совсем другим чувством, гораздо более голодным.
В какой-то момент она достала телефон и открыла переписку с клиникой, где лежала мать: обычная сводка, давление в норме, ночь спокойная, ничего нового. Алина смотрела на эти сухие строчки дольше, чем требовалось, потому что они напоминали, зачем она вообще оказалась в этом доме. Долг за палату рос каждый месяц быстрее, чем она успевала его закрывать, и работа у Шатрова была единственной, что позволяла держать голову матери на нормальной подушке, а не в общей палате государственной больницы. Уйти сейчас, хлопнув дверью, красиво и правильно с точки зрения дочери убитого мальчика, но совершенно непозволительно с точки зрения дочери больной женщины. Две ее роли впервые за семь лет вступили в открытый спор, и Алина понимала, что решать придется не сердцем, а расчетом, каким бы циничным это ни казалось.
Она достала блокнот, тот самый, куда записывала расписание чужих таблеток, и на чистой странице в самом низу, мелко, будто боялась, что кто-то прочтет через плечо, написала три цифры: семь, ноль, два. Рядом поставила дату сегодняшнего дня. Это было первое официальное признание самой себе, что она не просто испугалась совпадения, а начала расследование, и с этой минуты правило номер один перестало быть единственным правилом в ее жизни.
Уснуть получилось только под утро, урывками, и разбудил ее не будильник, а стук в дверь, негромкий, деловой.
— Алина, доброе утро, — сказала Тамара Петровна, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. — Игорь Николаевич проснулся, спрашивает про капельницу, у него сегодня хуже с рукой. Врач заезжал вечером, оставил новую схему, я положила листок на столе в кухне.
— Иду, — сказала Алина, и голос вышел ровным, как будто ночи не было вовсе. Она умылась холодной водой дольше, чем обычно, разглядывая в зеркале лицо, которое должно было выглядеть как лицо профессиональной сиделки, а не как лицо женщины, узнавшей ночью имя человека, сбившего ее сына.
В кабинете утренний свет делал море за окном белесым и плоским, будто кто-то стер вчерашний вечерний штиль ластиком и забыл нарисовать заново. Шатров сидел в том же кресле, и рука у него действительно дрожала сильнее вчерашнего, тонкая нить капельницы подрагивала вместе с ней.
— Вы плохо спали, — сказал он, разглядывая ее с той же профессиональной наблюдательностью, с какой она разглядывала его вчера. — У сиделок это тоже бывает?
— Бывает, если в доме шумное море, — ответила она, разматывая систему и проверяя дозу на листке от врача.
— Море у меня беззвучное, я его специально таким заказывал архитектору, который строил дом до того, как я стал строить дома сам. — Он усмехнулся одними губами. — Значит, дело не в море.
— Дело в непривычном матрасе, Игорь Николаевич. Дайте руку.
Он подал руку послушно, но взгляд не отпускал ее лица, и в этом взгляде читалось не праздное любопытство умирающего, изголодавшегося по новым лицам, а что-то более цепкое, привычка человека, который тридцать лет читал по чужим лицам, что те скрывают, прежде чем подписать с ними контракт. Алина отработанным движением нашла вену, и разговор соскользнул, к ее облегчению, на менее опасную тему.
— Вчера ваша дочь заходила ко мне познакомиться, — сказала она, чтобы не молчать. — Предупредила, чтобы я не поддавалась на обаяние.
— Она права, обаяние у меня осталось единственное оружие, остальные я растерял вместе со здоровьем. — Он поморщился, когда игла вошла под кожу. — Не советую верить ни одному моему комплименту в ближайшие месяцы, я буду говорить их из чистого расчета, чтобы вы задержались подольше.
— Я не ухожу из-за грубости и не остаюсь из-за комплиментов. У меня контракт.
— Тогда расскажите мне, из-за чего вы вообще уходите, если контракт вас не держит.
Она не ответила сразу, и он, кажется, впервые за это утро отвел взгляд первым, к окну, туда, где стена фотографий продолжалась и в кабинете тоже, у самой двери, невысоко, чтобы удобно было разглядывать сидя. Алина закончила с капельницей и, убирая упаковку от иглы в контейнер для отходов, будто невзначай посмотрела туда же.
— Красивая коллекция, — сказала она. — Вы сами их всех водили?
— Всех до единой. — В его голосе впервые за все утро прозвучало что-то похожее на живое удовольствие. — Я не подпускал к рулю даже личного водителя, если ехал на этих машинах, а не на рабочих. Считал, что доверить чужому человеку такую машину, все равно что доверить чужому человеку собственный дом: он может ее не разбить, но он никогда не почувствует, где у нее слабое место.
— А у машин бывает слабое место?
— У всего бывает слабое место, Алина. — Он произнес ее имя целиком, без отчества, впервые за разговор, и это прозвучало почти интимно. — У машин это обычно тормоза или фара, у людей что-то менее очевидное.
Она заставила себя не спрашивать, у какой из машин на стене была фара со сколотым стеклом, потому что вопрос выдал бы слишком много интереса для случайной реплики, и вместо этого спросила про завтрак, и разговор благополучно ушел в сторону овсянки и расписания капельниц.
За завтраком на кухне, куда она спустилась после того, как устроила Шатрова обратно в кресле с книгой, которую он демонстративно не читал, а держал раскрытой на одной странице, Алина застала Софью, сидящую за столом с чашкой кофе и ноутбуком, явно работающую удаленно на кого-то из большого города.
— Как первая ночь в доме прощений и непрощений? — спросила Софья, не поднимая глаз от экрана.
— Информативной, — ответила Алина, наливая себе чай. — Ваш отец говорит, что сам водил все машины из коллекции в кабинете. Ни разу не доверял водителю.
— Это правда, — Софья наконец оторвалась от экрана, и в ее лице мелькнуло что-то похожее на удивление, что новая сиделка вообще заметила эти фотографии. — Он был помешан на этом. Говорил, что руль, это единственное место, где он полностью контролирует ситуацию, в отличие от строек, где все решают подрядчики и погода. Смешно, что человек так любил чувствовать контроль, а сейчас не может сам держать чашку.
— Он до сих пор их водит?
— Нет, семь лет уже нет. — Софья сказала это спокойно, без нажима, но Алина почувствовала, как у нее сжалось что-то в груди при этой цифре. — Он тогда вдруг продал почти всю коллекцию за месяц, оставил только фотографии на стенах вместо самих машин. Никто в семье так и не понял почему, он не объяснял, а спрашивать его было бесполезно, он умел молчать так, что стены становились мягче, чем его лицо.
— Совсем ничего не осталось?
— Одна машина осталась, в старом гараже за домом, крайнем от ворот. — Софья пожала плечами, возвращаясь к ноутбуку. — Тамара Петровна туда иногда заходит стирать пыль, будто это музейный экспонат, хотя туда никто, кроме нее, лет семь не заглядывал. Спросите ее, если вам вдруг интересна история старых машин моего отца, она обожает эту тему больше, чем меня.
Последняя фраза была сказана с той же интонацией равнодушия, что и все остальные, но Алина уже начинала слышать в этой семье второй слой под каждым равнодушным словом, слой, где было слишком много боли, чтобы говорить о ней прямо.
— А почему именно семь лет назад, вы не знаете? — спросила Алина, стараясь, чтобы вопрос прозвучал так же лениво, как весь остальной разговор. — Обычно у таких решений бывает повод.
— Понятия не имею, я тогда с ним почти не разговаривала, у нас как раз был очередной виток войны из-за того, что он забыл про мой день рождения ради открытия какого-то бизнес-центра. — Софья закрыла ноутбук резче, чем требовалось. — Помню только, что он вернулся из очередной поездки сам не свой, две недели ходил белый как мел, а потом объявил, что продает машины. Тамара Петровна тогда сказала, что он, кажется, попал в какую-то передрягу на дороге, но подробностей никто не добился, а я не стала выяснять, мне уже было все равно, что с ним происходит.
Алина сжала чашку с чаем сильнее, чем следовало, чувствуя, как фарфор становится неприятно горячим под пальцами.
— В какую передрягу?
— Не знаю, говорю же. — Софья пожала плечами и встала из-за стола, давая понять, что разговор ей наскучил. — У отца всю жизнь были передряги, о которых он не рассказывал, эта не показалась мне особенной. Может, спросите у Тамары Петровны, она в этом доме единственная, кто помнит все даты лучше самого календаря.
Она нашла Тамару Петровну в бельевой, между стопками свежих полотенец, и спросила про гараж так буднично, как только могла, сославшись на то, что хочет понять расположение всех построек на участке на случай экстренной ситуации ночью. Экономка охотно повела ее через боковую дверь, мимо теплицы и старой беседки, к длинному каменному строению у самой ограды, больше похожему на конюшню, чем на гараж.
— Игорь Николаевич запретил сюда кого-либо пускать, кроме меня, — сказала Тамара Петровна, доставая связку ключей и перебирая ее пальцами. — Но вам, думаю, можно, раз вы теперь при доме, а вдруг понадобится что-то из старых вещей, у него тут и инструмент хранился, и документы на машины в шкафу у стены.
Замок поддался со скрипом, будто дверь открывали действительно нечасто. Внутри пахло пылью, машинным маслом и чем-то сладковатым, что бывает в помещениях, где годами не открывали окна. Свет из единственного окошка под потолком падал на длинный силуэт под серым чехлом, занимавший почти все пространство гаража, и на этом силуэте, там, где полагалось быть переднему бамперу, ткань была натянута особенно плотно, будто под ней скрывалась не просто форма, а что-то, что владелец гаража хотел спрятать даже от собственных глаз.
— Вот она, красавица, — сказала Тамара Петровна с той теплотой, с какой обычно говорят о живых существах. — Последняя из коллекции. Игорь Николаевич велел не продавать и не выбрасывать, но и не показывать никому, кроме тех случаев, когда сам попросит. За семь лет ни разу не попросил.
Алина сделала несколько шагов вперед, чувствуя, как гулко отдается в висках каждый удар сердца, и протянула руку к краю чехла в том самом месте, где ткань была натянута туже всего.
— Можно взглянуть? — спросила она, и голос прозвучал спокойнее, чем ей казалось возможным.
Тамара Петровна пожала плечами, без подозрения в жесте, только с легким недоумением по поводу неожиданного любопытства новой сиделки.
— Взгляните, раз интересно, я пока принесу тряпку, здесь пыли на палец.
Как только экономка вышла, Алина взялась за угол чехла обеими руками и потянула вниз, открывая переднюю часть машины дюйм за дюймом, будто снимала повязку с раны, боясь того, что покажется под ней, и одновременно не в силах остановиться. Чехол пошел легко, соскальзывая с полированного черного металла, и в неровном свете из окошка под потолком показалась передняя фара, левая, с трещиной неправильной, ветвящейся формы, точно такой же, как на выцветшей фотографии в кабинете наверху.
Только на месте переднего номерного знака, там, где положено быть металлической табличке с цифрами, зияли два аккуратных отверстия от снятых креплений и голый пластик бампера, чуть более светлый по цвету, чем вокруг, будто знак сняли не сразу после покупки машины, а много позже, специально, и не поставили обратно.
Кто-то очень постарался, чтобы у этой машины больше никогда не было номера.