Пятница

Зоя пришла в четверть третьего, за час до закрытия, в том же дождевике, что и в прошлый раз, и первым делом молча прошла за занавеску, которой я отгораживаю угол с раковиной от глаз клиентов.

– Табурет там неудобный, – предупредила я.

– Я не в гости пришла.

Она устроилась так, что видела верстак через щель, а сама оставалась в тени, и первые минуты мы молчали, слушая, как в мастерской тикают чужие часы на подоконнике.

– Я всю ночь думала про плащ, – сказала Зоя вдруг, негромко, чтобы не разнеслось за дверь. – Ты вчера обмолвилась, что видела Сорокина во дворе с человеком в дорогом плаще, за месяц до пожара. Ты можешь вспомнить что-нибудь еще, кроме плаща?

Я прикрыла глаза, заставляя себя вернуться в тот двор, в тот свет, который тогда казался обычным вечерним светом, а не последней декорацией перед бедой.

– Голос, – сказала я. – Я не расслышала слов, но голос был спокойный, слишком спокойный для того разговора. Ефим Ильич стоял так, как стоят люди, которым сказали цифру, а не просьбу.

– Цифру долга или цифру угрозы, – сказала Зоя. – Разница большая, но итог для человека одинаковый: он делает то, чего никогда бы не сделал сам.

– Ты думаешь, его заставили.

– Я думаю, что мастер, который семь лет прячется под чужим именем и торгует из-под полы восстановленными вещами, торгует не от жадности, – сказала Зоя. – Гущин от жадности. А человек, который однажды учил тебя, что правда должна быть видна, не станет вдруг всю жизнь прятать чужие трещины ради выгоды. Значит, прячет не выгоды ради.

Она достала из кармана дождевика ту самую фотографию с обрывком проволоки на пороге и положила рядом с моей стеклянной пластинкой, будто сверяла два свидетельства сразу.

– Если он оставил это на пороге нарочно, – сказала я, – значит, знал, что его будут искать, и хотел, чтобы искали правильно. Это не подпись труса, Зоя. Это подпись человека, который надеется, что кто-нибудь однажды придет за ним не с наручниками, а с ответом.

– Или подпись человека, который хотел, чтобы искали именно тебя, – сказала Зоя тихо. – Единственную ученицу, способную узнать узел.

Я не нашлась, что на это ответить, и мы снова замолчали, каждая глядя в свою половину мастерской, пока за окном не начало темнеть по-настоящему и до четырех не осталось четверти часа.

Тарусов вошел без четверти четыре, минута в минуту раньше, чем в прошлый визит, будто нарочно подгадал момент, когда в мастерской еще светло, но людей на улице уже мало.

– Готово? – спросил он вместо приветствия.

– Готово. – Я достала кольцо из бархатной коробочки, которую держу для особых заказов, и положила на верстак между нами. – Смотрите сами.

Шов шел по всей окружности золотым толстым рубцом, гораздо шире, чем требовало ремесло, ровно так, как он просил: заметно с другого конца стола, заметно даже человеку без очков.

Он взял кольцо, повертел на свету, и я впервые увидела на его лице что-то похожее на облегчение, а не на ту ровную вежливость, с которой он держался в прошлый раз.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Это то, что нужно.

– Могу спросить, для чего? – сказала я, хотя знала, что вопрос лишний. – Обычно люди платят мне за обратное.

– Сегодня ужин, – сказал он, не поднимая головы от кольца. – Годовщина моего брата. Придет вся семья, придет и она, хотя мы давно не вместе. Я хочу, чтобы за столом все увидели это кольцо и поняли без единого моего слова, что случилось на самом деле, а не ту версию, которую она уже успела рассказать всем заранее.

– А версия у нее какая?

– Что я тиран, – сказал он ровно. – Что она сбежала от чудовища. Пусть теперь чудовище покажет шрам и помолчит.

Я смотрела на его лицо и пыталась понять, вру я себе или нет, когда думаю, что он не так прост, каким хочет казаться.

– Тарусов, – сказала я. – Кто вам продал это кольцо? Изначально, до всего.

Он поднял глаза, и в первый раз за оба визита в них мелькнуло что-то живое, не отрепетированное.

– Странный вопрос для мастера, который его чинит.

– Не странный. Ваше кольцо не просто хранит старый шов. Оно хранит очень хороший старый шов, такой, какой умеет класть один человек на весь город, и этот человек считается мертвым семь лет. Я хочу знать, откуда оно у вас.

Он долго молчал, глядя то на меня, то на кольцо у себя в ладони.

– Мы покупали его на свадьбу, восемь лет назад, – сказал он наконец. – Не в магазине. Через знакомого. Был такой человек, тихий, немолодой, держал лоток у старого рынка по четвергам, продавал украшения не новые, а восстановленные, дешевле магазинных вдвое. Мне его рекомендовал сослуживец, сказал, мастер золотые руки, берет недорого, потому что не любит витрины.

– Как звали?

– Все звали его просто Данилыч. Я даже фамилии не спрашивал, тогда казалось неважно.

За занавеской послышался очень тихий, почти неслышный шорох ткани.

– Опишите его, – сказала я.

– Высокий, сутулый, руки в шрамах, будто много лет с металлом работал. На левой кисти особенно, там кожа стянутая, как после ожога, я еще подумал тогда, что для ювелира странная примета. Говорил мало, смотрел прямо, взгляд был такой, что торговаться расхотелось сразу.

Занавеска дрогнула, и Зоя вышла, не дожидаясь моего разрешения.

Тарусов отшатнулся на полшага, но быстро взял себя в руки, только рука с кольцом дернулась к карману, будто он хотел спрятать вещь обратно, и сам же остановил это движение.

– Палата дознания, – сказала Зоя, показав жетон. – Не пугайтесь, вы не подозреваемый, вы свидетель, а это большая разница. Когда вы в последний раз видели этого Данилыча?

– Года три назад, наверное. Лоток исчез, я решил, что он умер или уехал.

– У старого рынка, по четвергам, – повторила Зоя, будто заучивая. – Ряд, место, ориентир какой-нибудь помните?

– Между мясным павильоном и часовщиком, с краю, у водосточной трубы. Он всегда там стоял.

Зоя коротко посмотрела на меня, и в этом взгляде читалось то, чего она никогда не сказала бы вслух при постороннем: три года пустого лотка не значат, что человек исчез вовсе, значат ровно то, что он стал осторожнее.

– Тарусов, последний вопрос, – сказала она уже мягче. – Кольца, купленные у Данилыча, у кого-нибудь из ваших знакомых расходились потом? Ломались снова, через год, через два?

Он задумался, и по тому, как медленно менялось его лицо, было видно, что вопрос попал в цель.

– У сослуживца, который меня к нему направил, – сказал он тихо. – У него часы были, от Данилыча же. Остановились через год, он открыл заднюю крышку, а там механизм разошелся ровно по старой трещине, будто ее и не чинили никогда. Он тогда еще шутил, что переплатил за красивую заплатку.

– А сам сослуживец? С ним самим что-то случилось?

– Сломал руку через месяц после часов. Неудачно упал на лестнице. – Тарусов сказал это медленно, впервые с начала разговора без всякой уверенности в голосе. – Я никогда не думал сопоставить одно с другим.

В мастерской стало тихо, только на подоконнике едва слышно тикали настенные часы, которые я так и не удосужилась когда-либо чинить, потому что чужое время не моя забота.

– Заберите кольцо и идите на свой ужин, – сказала Зоя. – Про сегодняшний разговор молчите, кому бы то ни было. Если Данилыч появится снова, у лотка или где угодно, вы мне позвоните, вот номер.

Она протянула ему клочок бумаги, он взял его двумя пальцами, аккуратно, тем же движением, каким брал в прошлый раз конверт с задатком, и ушел, не попрощавшись толком, только кивнув от двери.

Колокольчик звякнул дважды, как всегда, когда уходят быстро.

Зоя застегнула дождевик и посмотрела на меня.

– В четверг, – сказала она. – Идем вместе, к старому рынку, между мясным павильоном и часовщиком. Ты нужна мне не как свидетель, а как единственный человек в этом городе, который узнает его шов вслепую, если он вздумает менять имя и лицо.

– А если это правда он, – сказала я, – что тогда с ним будет?

– Не знаю, – сказала Зоя честно. – Семь лет розыска не для того, чтобы я сейчас врала тебе про хороший исход. Но лучше знать правду и решать, чем гадать над кольцами всю оставшуюся жизнь.

Она застегнула кофр, но у двери задержалась, будто хотела сказать что-то еще и не решалась.

– Полынова, – сказала она наконец. – Если это правда он, и правда его держат угрозой, человек, который стоит за угрозой, узнает про четверг раньше нас с тобой. Такие люди всегда узнают первыми. Приходи в тот день с запасом жилы и не приходи одна, даже до рынка, даже средь бела дня.

– Ты меня пугаешь.

– Я тебя предупреждаю, – сказала Зоя. – Это тоже большая разница.

Она ушла, и я осталась одна в мастерской, где уже темнело, и по привычке подошла к окну, чтобы задернуть штору на ночь.

Стеклянная пластинка с пробником лежала на подоконнике там же, где стояла все эти годы, и капля жилы на ней, всегда сухая и ровная, как застывший мед, теперь была мутной, взявшейся мелкой пенкой по краю, будто в мастерской за последний час кто-то произнес неправду, а я, занятая разговором, не заметила когда.

Я стояла над пластинкой долго, перебирая в памяти каждое слово, сказанное за последний час, свое, Зоино, Тарусова, и не находила ни одного, которое звучало бы фальшиво в момент произнесения. Значит, помутнела она не от слов, которые я слышала.

Значит, где-то в комнате, все это время, было сказано что-то еще, чего я слышать была не должна.

Я задернула штору не сразу, а сначала выглянула на темную улицу, туда, где под фонарем еще виднелась удаляющаяся спина Тарусова с кольцом в кармане, и мне впервые за семь лет ремесла стало по-настоящему не по себе от собственной мастерской.