Глава 1. Отражение в микроволновке

Первым вернулся запах.

Пахло пылью под батареей, курицей из мусорного ведра, резиновым ковриком у двери и почему-то железом. Артем лежал щекой на полу собственной прихожей и думал, что надо встать, дойти до кровати и лечь по-человечески. Пол был холодный и очень близко к лицу. Неприлично близко.

Он попробовал подняться.

Поднялось сразу четыре.

Это было первое, что он заметил. Не боль, не темнота, не звон в затылке, а вот эта арифметика. Он встал, и точек опоры оказалось четыре, и все четыре были его.

В кухне мигала часами микроволновка. Она мигала всегда, потому что после каждого отключения света Артем ленился выставлять время. Дверца у нее была темная и блестящая, маленькое зеркало для тех, кому не положено большого.

В дверце сидел кот.

Крупный, серый, с белым пятном на груди, похожим на пролитое молоко. Кот смотрел прямо на него. Артем повернул голову, и кот повернул тоже. Артем открыл рот, чтобы сказать что-нибудь взрослое и совершенно нецензурное.

Из кота вышло короткое "мр".

Он сел. Точнее, что-то внутри него село само, аккуратно подобрав под себя то, чего у человека нет.

Этого кота он знал шесть лет. Забрал из коробки у супермаркета, потому что коробка стояла под козырьком, а дождь шел боком. Имя придумал за секунду, глядя, как существо ест. Пельмень. Корм заказывал по подписке, потому что так выходило на четыреста рублей дешевле, а Артем вообще любил подписки.

Артем Ковалев, тридцать два года, менеджер продукта в сервисе "Отпишись". Приложение находило у людей забытые списания и помогало их отменить. Он собрал его за два года, дотащил до ста тысяч установок и в интервью красиво говорил про невидимые деньги, которые утекают, пока ты живешь.

Сам он не отменил ни одной подписки. Ни разу.

Мысль эта пришла и села рядом, как вторая кошка.

Он попытался вспомнить вчерашний вечер, и вечер пришел кусками, как всплывающие уведомления.

Пятница. Половина десятого. Он поднимался с пакетом от почтового ящика, в пакете лежали чехол для телефона и две пачки корма, потому что подписку он поставил на паузу, а потом забыл снять с паузы. Дверь в квартиру осталась приоткрытой, и Пельмень выкатился на лестницу серым мячом. Уборщица оставила ведро на площадке между вторым и третьим. Артем шагнул за котом, наступил на мокрое, и лестница поехала.

Дальше была темнота, и в темноте два ощущения. Первое: кто-то теплый сидит у самого лица, и от него пахнет пылью и рыбой. Второе: сверху, с пролета, женский голос зовет его по имени.

Артем. Артем, вы меня слышите.

Он помнил этот голос. Он знал, чей это голос, и не успел додумать, потому что в замке провернулся ключ.

Дверь открылась. Артем сделал то, чего никогда в жизни не делал: не пошел навстречу, а мгновенно оказался под тумбой в прихожей. Тело сработало быстрее, чем он успел решить.

В квартиру вошла Ника Соболь.

Пятый этаж, тридцатая квартира, звукорежиссер, которая сводит аудиокниги на удаленке и три года подряд здоровается с ним у лифта. Ключ от его двери у нее был с июня: он уезжал на неделю в Казань и попросил поливать монстеру. Ключ он потом не забрал. Точнее, не забыл забрать. Точнее, каждый раз находил причину не подниматься на пятый этаж.

Она была в толстовке с растянутыми рукавами, наушники висели на шее, в руке она держала термос и пакет.

– Пельмень, – сказала она в пустую квартиру. – Я знаю, что ты тут. Ты вчера так орал, что у меня микрофон писал твой ор через две двери.

Артем вылез из-под тумбы. Ноги шли странно, слишком мягко, будто он ступал по вате.

Ника присела на корточки. Вблизи было видно, что она не спала: под глазами лежали тени, а на щеке остался отпечаток шва от подушки.

– Ну привет, – сказала она. – Значит так. Твой человек в больнице.

Артем сел ровно.

– Я вчера услышала грохот, вышла, а он лежит на площадке. Скорая приехала за двадцать минут, я засекала. Ты, между прочим, сидел у него на груди и никого не подпускал. Я тебя за шкирку оттаскивала. Восемь кило чистой упрямости.

Она поставила термос на пол и открыла пакет. В пакете был корм. Дешевый, из круглосуточного, не тот, который по подписке.

– Я утром звонила в отделение, – продолжала она, разрывая пачку. – Мне сказали то, чего я не поняла. Что он в сознании. Дышит сам, поворачивает голову на свет, глотает. И при этом не говорит.

Артем не двигался.

– Совсем не говорит, – сказала Ника. – Врач спросил, как его зовут, а он посмотрел на врача и потерся щекой о поручень кровати.

Она высыпала корм в миску, и от одного этого звука внутри Артема что-то нажалось, как кнопка. Он хотел не идти. Он пошел.

– Ешь, – сказала Ника. – И не смотри так. Я знаю, что тебе не такой. Твой заказывают из интернета, я коробки в подъезде видела.

Он ел и ненавидел себя. Корм был отвратительный, с привкусом мокрого картона, и он выел все до последней крошки, а потом еще вылизал миску.

Пока он ел, Ника ходила по его квартире и говорила вслух. Она делала это без всякого стеснения, как человек, который много лет работает один в комнате и разговаривает со своим ноутбуком.

– Так. Монстеру полью. Мусор вынесу, а то через неделю тут будет археология. Это что, кружка с надписью "лучший продакт"? Господи, Артем.

Она произнесла его имя, и он перестал жевать.

Он подошел к холодильнику. На дверце с прошлого года висели магнитные буквы, дурацкая акция от службы доставки: набор букв в подарок к заказу от двух тысяч. Он тогда выложил слово "борщ" и сфотографировал.

Он поднялся на задние лапы. Достал до нижнего ряда. Лапа была мягкая, с растопыренными подушечками, и цеплять ею плоский магнит оказалось все равно что брать монету в варежке. Он сшиб букву "Я". Она упала. Он сшиб "А", "Р" и половину алфавита.

– Ты чего творишь, – сказала Ника из кухни.

Артем стоял над рассыпанными буквами, и хвост, который был теперь его хвостом, дергался сам, отдельно от него.

Ника собрала буквы и повесила обратно. Как попало.

– Вот так, – сказала она. – Идеально.

В дверь позвонили в двенадцатом часу.

Артем узнал звонок раньше, чем узнал сестру: два коротких, один длинный. Лена всегда звонила так, будто дверь перед ней в чем-то виновата.

Она вошла в пальто, с папкой под мышкой, и в квартире сразу стало меньше воздуха.

Лене было тридцать восемь, и последние восемь лет она жила в режиме человека, который все делает первым: первым звонит, первым записывает к врачу, первым понимает, что будет дальше. Отца она возила по больницам четыре года. Артем в это время работал.

– Вы кто? – спросила Лена, не здороваясь.

– Ника. Из тридцатой.

– У вас ключ от квартиры моего брата.

– Он мне сам дал. Цветы поливать.

Лена посмотрела на ключ в руках Ники так, как смотрят на просроченный чек.

– Я вчера скорую вызвала, – добавила Ника ровно. – И в приемном сидела до трех.

Что-то в лице Лены дрогнуло и сразу собралось обратно.

– Спасибо, – сказала она. Слово вышло у нее сухое, как таблетка. – Я из больницы. Мне надо взять его документы и вещи.

Она прошла в комнату и открыла нижний ящик стола, где у Артема лежали паспорт, полис и старый диплом. Артем в очередной раз удивился, откуда она вообще знает.

– Как он? – спросила Ника от двери.

Лена ответила не сразу.

– Он на меня посмотрел, – сказала она. – Я пришла, села, взяла его за руку и говорю: Тема, это я. А он посмотрел, поморгал и стал тереться головой о мою ладонь. Медленно так. Долго.

Она достала телефон.

– Вот. Я сняла, чтобы неврологу показать.

Она поставила телефон на стол экраном к Нике, и Артем прыгнул на стул раньше, чем понял, что делает.

На экране была палата. На кровати сидел человек в больничной рубашке. Тридцать два года, темные волосы, царапина на скуле, знакомый до тошноты подбородок. Его собственное лицо.

Тело смотрело в камеру. Потом наклонило голову к плечу и потерлось щекой о поручень кровати, сверху вниз, оставляя на металле невидимую метку. И издало звук.

Низкий, ровный, довольный звук на одной ноте, который Артем слышал шесть лет каждый вечер у себя на груди.

Его тело мурлыкало.

– Врач сказал, это может быть, – Лена запнулась и посмотрела в потолок. – Он сказал, это может быть регресс. Что мозг иногда откатывается на самые простые программы. Дышать, есть, искать тепло.

Ника молчала. Артем сидел на стуле, и его новые уши сами прижались к голове.

– Слушайте, – сказала Лена. – Вы кота заберете?

– Что?

– Кота. У Стаса аллергия, ко мне нельзя. В приют сдам, если никто не возьмет, но там передержка платная и очередь на две недели. Заберете?

Ника посмотрела на Артема. Артем посмотрел на Нику.

– Заберу, – сказала она.

– Вы думаете, я тороплюсь, – сказала Лена в дверях, не оборачиваясь. – Я не тороплюсь. Я просто уже знаю, как это бывает. Отец лежал четыре года. Первый год все ходят и носят мандарины, а на второй остаешься ты и квитанции.

– Я не думаю, что вы торопитесь, – сказала Ника.

– Думаете, – сказала Лена. – Все думают.

Она застегнула пальто до самого горла и добавила тише, уже в лестничный пролет:

– Ему нужна сиделка и реабилитация, а полис покрывает три недели. Квартира это единственное, что у него есть. Кроме кота.

Лена ушла в четвертом часу, забрав документы и оставив после себя запах духов и папку на кухонном столе. Ника ушла в семь, сказав, что придет завтра с переноской.

Артем остался один.

Он обошел квартиру и посчитал ее заново, снизу. Оказалось, что снизу это совсем другое жилье. Под диваном есть целый этаж с потерянными зарядками и одним носком. У холодильника гудит труба, и гудит она с перерывом ровно на восемь секунд. Батарея в комнате греет неровно, а лучшее место в мире это узкая полоса теплого пола у балконной двери, шириной ровно в кота.

Он лег на нее и попробовал думать по-человечески.

Получалось плохо. Мысль о том, что надо срочно что-то предпринять, все время сползала на мысль о том, что в углу за шкафом кто-то шуршит.

Потом он вспомнил про телефон.

Свой телефон он увидел на зарядке: Лена воткнула его в розетку, наверное, чтобы забрать заряженным. Артем запрыгнул на стол, наступил на экран, и экран проснулся.

На экране блокировки висели уведомления, накопившиеся за сутки, и он прочитал их сверху вниз, потому что читать он пока еще умел.

Списание триста сорок девять рублей. Музыка, тариф семейный, а в семье он был один.

Списание сто девяносто девять рублей. Облако на два терабайта, из которых занято было двести гигабайт скриншотов.

Списание восемьсот девяносто рублей. Корм с доставкой: подписка снялась с паузы сама, как и было задумано, через тридцать дней. Значит, где-то у подъезда уже лежал пакет.

Списание две тысячи четыреста рублей. Психолог, к которому он сходил четыре раза, потом перестал, а отменить так и не собрался.

Ниже висели сообщения из рабочего чата.

Марат, 11:42. "Ребята, по Артему новостей нет, держимся."

Марат, 16:03. "Спринт разбираю, его задачи временно на мне."

Марат, 18:20. "Коллеги, релиз переносим. Продукт ставим на паузу."

Пауза. Хорошее слово, мягкое. Артем сам его любил и вставлял в презентации: пауза лучше отмены, пользователь возвращается.

С паузы не возвращается почти никто. Он знал это лучше всех на рынке, у него была статистика по ста тысячам человек.

Он придавил экран лапой, чтобы уведомления уползли.

Девять точек. Введите графический ключ.

Он знал этот ключ. Он рисовал его четыре года, по сорок раз в день, вслепую, одной рукой, не глядя, в метро, в лифте, на светофоре. Он мог бы нарисовать его во сне.

Артем смотрел на девять точек и не помнил.

Не так, как забывают на секунду. Не вертелось на кончике, не мучило, не всплывало наполовину. Там, где лежал ключ, было гладко и пусто, будто в этом месте никогда ничего и не лежало.

Он проверил соседнее. Пароль от рабочей почты помнил. День рождения матери помнил. Номер квартиры Ники, тридцатая, помнил слишком хорошо.

А ключ был вынут. Аккуратно, чисто, без следа.

Артем сидел на столе очень долго, и хвост у него сам по себе бил по бумаге, ровно, как метроном.

Тогда он посмотрел на бумагу.

Это была та самая папка, которую Лена оставила на кухне, а он утащил на стол, потому что бумага шуршала. Сверху лежала распечатка объявления.

"Сдам двухкомнатную, ремонт, тихие соседи, есть вся техника".

Ниже шли четыре фотографии. Его комната, его кухня, его балкон, его полка с книгами. На снимке кухни в углу был виден край миски.

Фотографии были сделаны сегодня.

Внизу листа синей ручкой, круглым Лениным почерком: показ в воскресенье, двенадцать. Восемь откликов.