Глава 2. Передача по акту

Из склепа наверх вели двадцать две ступени. Я сосчитал их, пока поднимался, потому что считать было легче, чем думать.

– Стеша, – сказал я в спину женщине с тетрадью. – Десятую зарубку кто-то вырезал до меня. Дерево свежее. Дней десять, не больше.

– Знаю, – ответила она, не оборачиваясь.

– И вас это не беспокоит?

– Меня это не беспокоит примерно так же, как тебя беспокоит, что ты стоишь на моей лестнице в тряпичных сапогах и без шапки. – Она все-таки обернулась. – Беспокоиться будем в тепле.

Я записал в блокнот: зарубка десять, вырезана неизвестно кем, до события. Поставил рядом птичку. Птичка у меня означает: вернуться и выяснить.

Наверху был двор, снег и мороз градусов пятнадцать.

Сухой Волок оказался городком дворов на сто, обнесенным частоколом из жердей, который я, по профессиональной привычке, оценил как временную конструкцию с истекшим сроком службы. Половина жердей ушла в грунт неровно, верх завалило внутрь, и любой, кто захотел бы сюда войти, вошел бы через северный угол, не запачкав сапог.

– У вас забор падает, – сказал я.

– У нас все падает, – согласился Гордей. – Иди, не стой.

Меч я нес на вытянутой руке, острием вниз, как несут дохлую крысу. Он молчал ровно до колодца.

– Позорище, – сказал он.

– Тебе не угодишь.

– Меня несли на плече люди, которых потом писали на стенах. Меня несли, подняв, чтобы видели с крыш. А ты меня несешь так, будто собираешься меня выбросить.

– Собираюсь.

– Это, по крайней мере, честно, – сказал меч. – Из десяти носителей ты первый, кто сказал это вслух в первый же день. Обычно врут неделю.

В гриднице у Гордея топили по-белому, и это была первая хорошая новость за вечер. Вторая хорошая новость состояла в том, что мне дали горячее и не связали. Третьей новости не было.

Пока я ел, у порога топтался тот самый парень, который тянул меч из камня и не вытянул. Вблизи ему оказалось лет девятнадцать, у него были красные от мороза уши и совершенно взрослые глаза.

– Ждан, – сказал он мне. – Отдай.

– С удовольствием, – сказал я.

Все в комнате повернулись.

– Погоди, – сказал Гордей.

– Не погожу, – сказал я. – Он хочет, я не хочу. Обычная сделка. Я его отдаю, вы меня отпускаете, все счастливы.

– Отдай ему, – сказал меч мне на ухо. – Это будет очень интересно.

Вот тут я и притормозил. За семь лет я научился одному: когда вторая сторона слишком легко говорит «отдавай», надо перечитывать договор.

– Стеша, – сказал я. – Бумага есть?

Бумага у нее была. Настоящая, толстая, серая, и она выдала мне пять листов с таким лицом, с каким выдают пять листов золота. Я сел ближе к свече, разложил блокнот, взял ее перо, испортил первый лист, приспособился и написал сверху крупно:

ДЕФЕКТНАЯ ВЕДОМОСТЬ

– Что ты делаешь? – спросил Фока.

– Передаю имущество по акту, – сказал я. – С перечнем недостатков. Как положено.

– Ты передаешь Предвестника Утра, Клинок Девяти Клятв, – сказал Фока таким голосом, будто у него отняли воздух.

– Длинно, – сказал я. – Буду писать сокращенно. Витя.

В комнате ничего не изменилось, но у меня в голове наступила такая тишина, какая бывает в квартире, когда вырубают стояк.

– Повтори, – сказал меч.

– Витя. Предвестник, Вестник, Витя. Мне это еще диктовать, а у меня перо чужое.

– За тысячу двести лет, – сказал меч очень медленно, – меня называли Утренним, Клятвенным, Сизым, Долгом, Тем, Кто Не Спит. Один сумасшедший в горах звал меня Матерью. Витей меня не звал никто.

– Все когда-то бывает в первый раз.

– Пиши, – сказал он. – Пиши, писарь. Я запомню и это тоже, у меня с памятью, в отличие от твоей, порядок.

Я писал полчаса. Ждан стоял над столом и дышал мне в макушку.

Пункт первый: изделие разговаривает. Постоянно. Слышит только носитель, окружающие слышат гул.

Пункт второй: содержание речи преимущественно оценочное. Устранению не подлежит.

Пункт третий: из камня извлекается однократно, обратно не вставляется. Проверено при свидетелях.

Пункт четвертый: за каждое извлечение из ножен взимается плата в размере одного воспоминания носителя. Безвозвратно. Выбор воспоминания носителю не принадлежит.

Пункт пятый: срок службы носителя. Тут я поднял голову.

– Стеша. Сколько они жили?

Она открыла тетрадь и повела пальцем по своим двум колонкам.

– Первый три года и зиму. Второй восемь месяцев. Третий два дня. – Она читала ровно, без выражения, как читают опись. – Четвертый год и восемь. Пятая одиннадцать месяцев. Шестой шесть недель. Седьмая два года. Восьмой пять месяцев. Девятый с осени до осени, до прошлой.

– Значит, в среднем чуть больше года, – сказал я и записал.

Пункт шестой: передача возможна только добровольно и при полном знании принимающим пунктов с первого по пятый. Изделие вправе отказать.

Пункт седьмой: возврат ранее взятой памяти не предусмотрен.

Я развернул лист к Ждану.

– Читай.

– Я тебе и так верю, – сказал он.

– Читай, – повторил я. – Я семь лет смотрю, как люди подписывают не читая. Потом они мне звонят и плачут в трубку.

Он читал вслух, по складам, водя пальцем, и на четвертом пункте палец у него остановился.

– Одно воспоминание, – сказал он. – А какое?

– Не ты выбираешь.

– А если мамку? – спросил он тихо. – У меня мамка сейчас за стенкой сидит, она сюда идти боится. Если оно мамку возьмет?

– Может взять и мамку, – сказал я.

Он постоял, глядя в стол. Потом отодвинул лист, вытер ладони о рубаху и сказал, не поднимая головы:

– Давай перо. У меня брат в глуши. Второй год.

И вот тут меч сказал:

– Нет.

Гул прошел по комнате так, что задребезжала посуда на полке, и все услышали. Ждан отшатнулся от стола.

– Что значит нет? – спросил я.

– То и значит. Он не возьмет.

– Ты только что сам говорил мне отдать.

– Я говорил, что это будет интересно, – сказал меч. – Это оказалось не интересно, а мерзко. У мальчишки в голове мать, брат и хлеб. Три вещи. Он вынет меня четыре раза, и его не станет раньше, чем закончится плата. Ты не понял еще, писарь? Я беру не из воздуха. Я беру из того, что есть. У кого есть много, тот платит долго. У кого мало, тот платит быстро и один раз, целиком.

Я сидел с пером в руке и медленно понимал, что мне только что объяснили, почему третий носитель прожил два дня.

– Что он говорит? – спросил Ждан. – Он согласен?

Я посмотрел на его красные уши, на взрослые глаза, на мать, которая боится войти, и на брата, который второй год в глуши.

– Он говорит, что ты ему не подходишь, – сказал я. – Дело не в тебе. Дело в нем. Он старый и капризный.

Ждан вышел, хлопнув дверью так, что с притолоки посыпалась пакля.

Гордей проводил его взглядом и повернулся ко мне. Половины уха у него не было, а вторая половина покраснела на морозе и теперь оттаивала.

– Ты его сейчас спас, – сказал он. – И оставил меня без десятого. Это одно и то же действие, Костя Пряхин, я хочу, чтобы ты понимал.

– Я не десятый. Я приемщик.

– Это ты дома был приемщик. – Он подошел к столу, взял мою ведомость, посмотрел на нее, ничего не разобрал и положил обратно. – Пойдем, покажу, чего у нас тут принимать.

Он вывел меня за околицу.

Дорога шла вниз, к старой мельнице, и заканчивалась примерно на середине пути. Не поворотом. Не завалом. Она просто переставала быть.

Дальше начиналось серое.

Я не знаю, как это описать правильно, а описывать неправильно не хочу. Представьте немытое стекло, за которым лежит поле. Только стекла нет, а поле есть, и снег на нем есть, и мельница стоит, я видел ее крышу, и в то же время я никак не мог удержать ее в глазах: я смотрел прямо на нее, а глаза все время съезжали куда-то вбок, как съезжает взгляд с фамилии, которую не надо запоминать.

Вдоль края шла веревка на кольях, а на веревке через шаг висели колокольчики.

– Три года назад тут был кабак, огород и мой брат, – сказал Гордей. – Растет на локоть в неделю. Не рычит, не жрет, не жжет. Просто идет. Через две зимы дойдет до частокола, а нам отсюда некуда: с юга дорога перерезана, а других дорог у нас нет.

– Что с теми, кто заходит?

– Выходят, – сказал Гордей. – В этом весь ужас, что выходят. Своими ногами, целые, без единой царапины. И не знают, как их зовут. Мы их зовем пустыми. Мы вяжем их веревкой, чтоб вышли, а они выходят и стоят.

– Сколько?

– Двадцать один человек за три года. – Он сказал это, не задумываясь. Он это знал, как я знаю свои цены. – Трое из них мои носители. Седьмая вышла пустой и сидит теперь в тепле, восьмой вышел пустым и в ту же зиму замерз в поле, а девятый не вышел совсем. Клинок один во всем свете идет туда и возвращается собой, потому что у его носителя память лежит не в голове, а в железе. Вот вся наша наука, Костя. Три раза пробовали. Три раза не хватило.

Он замолчал.

– Я тебя туда пошлю, – сказал он потом. – Не сегодня. Может, не через месяц. Но пошлю. У меня за спиной четыреста человек и забор, который ты сам называл временным. Хочешь, ненавидь.

Я стоял и смотрел на серое, и у меня в голове было пусто и очень ясно, как бывает на объекте, когда понимаешь, что дом надо не принимать, а сносить.

Вечером я сделал то, чего не делал ни один из девяти. Я поставил опыт.

Мы вышли во двор со Стешей и ее тетрадью, потому что мне нужен был свидетель, который умеет писать. Снег скрипел, из хлева пахло теплой скотиной.

– Слушай меня внимательно, – сказал я мечу. – Я сейчас тебя выну. Не ради боя. Ради проверки.

– Ты уже вынимал ради проверки. Тогда, в зале.

– Я тогда вынимал, чтоб не упасть. И думал я в тот миг об одном: где тут дверь и как мне отсюда домой. – Я перевел дух. – И ты взял у меня адрес.

Меч молчал секунды три.

– Продолжай, – сказал он совсем другим голосом.

– Ты берешь не наугад. Ты берешь то, что у человека в этот миг крепче всего в голове. Я так думаю. Сейчас проверим. Я буду держать в голове одну вещь. Не самую дорогую. Я специально выбрал.

– Какую?

– План моей квартиры. Двадцать восемь метров, коридор, кухня, комната, санузел, окно на север. Я его держу в голове семь лет. Мне не жалко, я его и на бумаге начерчу.

– Так делала седьмая, – сказал меч.

– Что?

– Ничего. Тяни.

Я вынул его из ножен, которые мне дал Гордей и которые были ему велики. Клинок вышел с длинным сухим звуком, и на сизом железе отразился снег.

Ничего не случилось. Ни грома, ни света, ни боли. Просто в голове у меня стало на одну вещь просторнее.

Я вложил клинок обратно, сел на порог, открыл блокнот и начал чертить.

Коридор пошел легко. Дверь в санузел встала на место. Кухню я поставил справа, потому что она справа, и тут карандаш остановился, потому что кухня оказалась шириной в два метра, а окно в ней я помнил ровно посередине, и оно не вставало никуда: справа выходил кусок стены, слева выходил другой кусок стены, и оба они были неправильные.

Я стер. Начертил заново. Получилось хуже.

Я семь лет читаю планы. Я вижу квартиру по чертежу, как другие видят по фотографии. И я сидел на чужом пороге, на морозе, с карандашом в руке, и не мог свести коридор в собственном доме.

– Сходится? – спросила Стеша.

– Правило сходится, – сказал я. – Оно берет то, что держишь. Значит, этим можно управлять. В холодную голову.

– А в бою? – спросила она.

– А в бою человек держит в голове то, что любит, – сказал меч. – Не то, что выбрал. Поэтому в бою вы платите женами.

Я записал это в ведомость восьмым пунктом, слово в слово. Рука дрожала, и последние буквы вышли кривыми.

– Кто такая седьмая? – спросил я.

– Никто, – сказал меч.

– Ты сказал, что она делала так же. Значит, она додумалась до правила. Значит, она прожила два года не просто так. Кто она?

Меч молчал. Я успел досчитать до сорока.

– Пойдем, – сказала Стеша.

Она взяла фонарь и повела меня через двор, мимо хлева, к низкому срубу с теплой трубой. Гордей стоял у двери, будто ждал нас там весь вечер, и, ничего не сказав, снял с пробоя веревочную петлю.

Внутри было натоплено. На лавке у стены сидела женщина лет сорока, худая, чисто одетая, с гладко убранными волосами, и перебирала горох: брала из миски, смотрела, клала в другую миску. Она подняла на нас глаза, посмотрела на фонарь, на Стешу, на меня и на меч у меня на поясе, и ни на чем не задержалась.

Она посмотрела на клинок, как смотрят на полено.

– Здравствуйте, – сказал я.

Она улыбнулась вежливо и вернулась к гороху.

Меч молчал. Он молчал так, как молчит человек, у которого перехватило горло, и это было слышно, хотя не было слышно ничего.

– Седьмая, – сказал Гордей. – Вышла из глуши сама, на своих ногах, два года назад. С тех пор вот.

– Ее зовут Ласка, – сказала Стеша. – Это записала я. Сама она не знает.

Ласка положила очередную горошину в правую миску и потянулась за следующей.

– Седьмую зарубку я вырезала при живой хозяйке, – сказала Стеша. – Она сидела вот тут и смотрела, как я режу. Это единственная неправда в моей книге.