Глава 1. Пропавший муж

Дождь шёл над Гравеном третьи сутки, и город принимал его как должное — молча, не поднимая головы. Вода стекала по стеклянным фасадам делового центра, дробила неон вывесок на красные и синие осколки, собиралась в водостоках и уносила в залив всё, что город хотел забыть. Над крышами, выше дождя и выше смога, горел логотип башни «Гелиос» — стилизованное солнце в кольце. Единственное солнце, которое жители Гравена видели в это время года.

Контора отдела частных расследований «Аргус Секьюрити» занимала четвёртый этаж старого здания на Кэннери-роуд — из тех, что строили ещё до приватизации полиции, когда убойный отдел был убойным отделом, а не строкой в корпоративном контракте. Людовик Крейн сидел за столом, положив ноги на выдвинутый нижний ящик, и смотрел, как дождь чертит косые линии по стеклу. В пепельнице дымилась сигарета, выкуренная ровно наполовину. Дальше половины он не курил никогда — привычка человека, который всё бросает на середине, кроме дел.

— Жёлтую тревогу продлили до полуночи, — сообщил Стен Хольм от своего стола, не отрываясь от планшета. Отсветы экрана плясали в толстых линзах его очков. — Третья вспышка за неделю. Строго говоря, для этой фазы цикла — аномальная частота. Пик обещают через месяц-полтора, а магнитометры уже сходят с ума.

— Магнитометры, — повторил Людовик без выражения. — У меня от твоих магнитометров кофе остывает.

— У тебя кофе остывает, потому что ты куришь вместо того, чтобы пить.

В дверь постучали — два удара, ровных, отмеренных, как метроном. Так не стучат просители. Так стучат люди, которые заранее знают, что им откроют.

Она вошла, не дожидаясь ответа.

Высокая. Рыжие волосы, уложенные с точностью чертежа. Чёрный костюм сидел так, как сидит одежда, сшитая по фигуре, а не купленная. Дождя на ней не было — ни капли на плечах, ни мокрых следов от туфель, хотя от парковки до подъезда метров сорок открытого неба. Людовик отметил это раньше, чем её лицо. Лицо он отметил вторым: бледное, с яркой красной помадой и зелёными глазами того оттенка, какой бывает у воды в порту, — красивое и холодное, как витрина ювелирного.

— Господа Крейн и Хольм? — голос у неё был мелодичный, с лёгким акцентом, который Людовик не смог привязать ни к одному району Гравена. — Вивиан Мерсер. У меня контракт с вашей фирмой. Розыск пропавшего.

Стен вскочил, уронил стилус, поднял, указал на кресло для посетителей. Людовик ног со стола не убрал — только сдвинул шляпу, лежавшую на краю, освобождая женщине сектор обзора. Пусть видит его лицо. А он посмотрит на её.

— Кто пропал? — спросил он.

— Мой муж. Дориан Мерсер. Неделю назад он уехал в наш загородный дом и не вернулся. Телефон молчит. — Пауза, короткая и точная, как всё в ней. — Я хочу, чтобы вы его нашли.

Стен уже разворачивал планшет с бланком контракта. Людовик не спешил. Он смотрел на её руки — ухоженные, с бледным маникюром. На левом запястье — мужские часы, механика, дорогая и старая, ремешок затянут на последнюю дырочку и всё равно свободен. На безымянном пальце — след от кольца. Не белая полоска незагоревшей кожи, какая остаётся у тех, кто носил кольцо годами и снял недавно. Наоборот: едва заметная вмятина, свежая, как от кольца, надетого недавно и ненадолго. Она носила обручальное кольцо неделю-другую — и то не своё, судя по вмятине не по размеру. А часы мужа надела на выход к детективам.

— Сколько лет вы женаты, миссис Мерсер? — спросил Людовик.

— Пять.

— В городском реестре — семь, — Стен поднял глаза от планшета и поправил очки указательным пальцем. — Я запросил справку, пока оформлял контракт. Брак зарегистрирован семь лет назад, округ Норт-Гравен.

Голова женщины наклонилась — самую малость, градуса на три. Так наклоняют голову, когда пересчитывают что-то в уме.

— Семь, — согласилась она ровно. — Пять мы живём вместе. Два года мы... существовали раздельно. Я не думала, что для розыска важна арифметика брака.

— Для розыска важно всё, — сказал Людовик. — Чем занимается ваш муж?

— Он учёный. Биофизик. Работает в «Гелиосе», отдел солнечных исследований. Последние месяцы он стал замкнутым. Уезжал в загородный дом один, на выходные, иногда на неделю. Говорил — работа, которую нельзя делать в городе.

— Адрес дома?

Она продиктовала. Стен ввёл координаты, и его брови поползли вверх над оправой.

— Это же серый пояс, — сказал он. — Северо-восточная зона отселения. Там нет ни электричества, ни связи. Одиннадцать лет как нет — с аварии на подстанции «Гелиоса».

— Дом принадлежал семье Дориана задолго до аварии, — ответила Вивиан Мерсер. — Он получил корпоративный пропуск в зону. Мы регулярно там бывали. Дориан говорил, что тишина серого пояса — единственное, что в этом городе не куплено.

Людовик снял ноги с ящика, сел прямо и взял из пепельницы сигарету. Затянулся. Женщина смотрела на дым без раздражения и без интереса — так смотрят на погоду.

— Миссис Мерсер, — сказал он, — я задам вопрос, который вам не понравится. Вы говорите о муже в прошедшем времени. «Принадлежал». «Говорил». Неделя — маленький срок для прошедшего времени. Люди, которые ждут, говорят «говорит».

В зелёных глазах не дрогнуло ничего. Вообще ничего — и это было хуже, чем если бы дрогнуло.

— Я не жду, мистер Крейн. Я хочу знать. Это разные состояния. — Она встала, одёрнула пиджак одним движением. — Аванс переведён на счёт фирмы. Найдите моего мужа. В любом виде.

Дверь закрылась за ней беззвучно. Стен выдохнул так, как выдыхают после погружения.

— «В любом виде», — повторил он. — Оптимистичная формулировка. Ты заметил, что она сухая? На улице ливень, а она...

— Заметил. — Людовик раздавил окурок. Ровно половина. — Часы мужа. Кольцо не по размеру, надетое на прошлой неделе. Пять лет, которые семь. И заказчица, которая пришла лично в контору четвёртого этажа без лифта, хотя контракт можно оформить в сети за три минуты. — Он поднялся, взял шляпу, поправил поля. — Она приходила не нанять нас, Стен. Она приходила на нас посмотреть.

— Зачем?

— Вот это, — Людовик снял с вешалки плащ, — мы и выясним. Заводи машину. Прокатимся за город, пока жёлтую тревогу не сменили на красную.

К полудню дождь остался позади — вместе с городом, неоном и башней «Гелиоса», растворившейся в смоге за спиной. Дорога в серый пояс шла через блокпост «Аргуса» — бетонная будка, полосатый шлагбаум, камера над ним, заклеенная птичьим помётом до полной слепоты. Охранник вышел без спешки: молодой парень с казённой кобурой и лицом человека, который девять часов в сутки смотрит на дорогу, по которой никто не ездит. Он долго изучал корпоративные удостоверения, потом пропуск, оформленный по контракту Мерсер, потом снова удостоверения.

— Розыск? — спросил он наконец. — В сером поясе?

— Пропавший человек, — сказал Людовик. — Особняк на старом Милбрук-драйв.

Парень посмотрел на него по-новому — коротко, искоса.

— За месяц вы третьи, кто едет на Милбрук, — сказал он и сунул удостоверения обратно в окно. — Сначала фургон без маркировки, два раза. Потом дамочка на чёрном седане. Теперь вы. Одиннадцать лет туда никто не совался, а тут прямо паломничество. — Он помолчал и добавил тише, уже без казённой скуки: — Из фургона, когда возвращался, воняло. Как из скотовоза. Я в журнал написал «спецтранспорт», потому что пропуск у них был гелиосовский, а с «Гелиосом» у нас не спорят. Но вы бы это... засветло вернулись.

Шлагбаум пошёл вверх. Людовик тронул машину, и Стен, не дожидаясь просьбы, записал в блокнот стоя, на весу: «Фургон б/м, ×2, пропуск "Гелиос", запах. Журнал блокпоста — изъять копию». За шлагбаумом кончился асфальт нового века и начался старый — растрескавшийся, с проросшей в швах травой. Густой молочный туман обволакивал окрестности, стирая границы и превращая деревья в размытые силуэты, застывшие безмолвным караулом вдоль обочины. В салоне царил полумрак, и детективы ехали молча.

Людовик сидел за рулём, хмуря брови и постукивая пальцами по ободу — три удара, пауза, три удара: ритм, в котором он думал. Его точёный профиль с орлиным носом напоминал профили древних монет. Тонкие губы были плотно сжаты. Взгляд пытался пробить молочную пелену.

Рядом ёрзал Стен — блондин в очках с толстыми линзами, чьё круглое лицо выражало смесь любопытства и тревоги: маска учёного, случайно попавшего в мир практической криминалистики. На коленях лежала потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте — талисман, куда он методично заносил факты. Сейчас на открытой странице значилось: «В. Мерсер. Сухая. 5 ≠ 7. Часы Д.М. Зона отселения — 11 лет = последний пик цикла???» Последние три вопросительных знака он обвёл дважды.

— Надеюсь, этот парень просто сбежал от супруги с любовницей, — нарушил тишину Людовик. — А то мне вся эта история с самого начала не нравится. В ней что-то не сходится, как в уравнении с подменёнными переменными. Смотри сам. Дом в мёртвой зоне, куда «регулярно ездят». Вдова по интонации при живом, по документам, муже. И биография, которая расходится с реестром на два года. Ты видел, как она говорила о муже? Как о пропавшей безделушке, а не о человеке, с которым прожила... сколько там у нас — пять или семь?

Стен повернулся к напарнику:

— Не все выражают горе одинаково, знаешь ли. Психологическая реакция на утрату разнообразна и индивидуальна. Может, она в шоке.

— Шок оставляет следы. Красные глаза. Сбитый график — люди в шоке приходят или слишком рано, или слишком поздно. Она пришла минута в минуту к концу нашего обеда и ушла, уложившись в семь минут. — Людовик пожал плечами. — Десять лет в убойном и пять в розыске научили меня: когда клиент репетирует визит — репетируют и всё остальное.

— Ну вот, опять ты за своё, — вздохнул Стен, протирая запотевшие очки. — Хотя, строго говоря... — он вернул очки на нос и постучал стилусом по блокноту, — в этот раз твоя иррациональность опирается на четыре верифицируемых наблюдения. Это уже не интуиция. Это выборка.

Машина петляла по дороге, уходившей всё глубже в лесную чащу. По сторонам мелькали искривлённые стволы, кроны смыкались над дорогой сводом готического собора. Солнечный свет, просачиваясь сквозь листву, выкладывал на асфальте мозаику из света и тени. Где-то вдалеке закричала птица — неестественно громко в окружающей тишине, — и Стен вздрогнул.

— Отвратительное место, — пробормотал он. — Одиннадцать лет без людей, а ощущение — что без людей тут лет сто.

— Это всего лишь лес, Стен, — спокойно ответил Людовик, хотя его взгляд настороженно скользил по деревьям. — Но признаю, место для семейного гнезда... уединённое.

Через полчаса машина, подпрыгивая на ухабах, подъехала к ветхому двухэтажному особняку. Наступившая после мотора тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и отдалённым карканьем ворон, была почти осязаемой. Когда-то белоснежные стены потемнели и растрескались, местами обвалилась штукатурка. В мутных, давно не мытых окнах отражалось серое небо, придавая им вид слепых глаз. Архитектура намекала на былое величие — колонны у входа, вычурные карнизы, высокие арочные окна, — но теперь всё это была увядшая красота, картина, которую написали и бросили разрушаться. Деревянные ставни болтались на одной петле, поскрипывая под ветром.

У въезда стояли чугунные ворота, наглухо вросшие в землю. На створке, под слоем ржавчины, темнел литой знак: солнце в кольце, рассечённое надвое вертикальной чертой. Людовик остановился перед ним на несколько секунд.

— Логотип «Гелиоса»? — спросил Стен.

— Похож. Но у «Гелиоса» солнце целое. — Людовик провёл пальцем по литью, стирая ржавую пыль. — А это кто-то разрезал пополам. И отлили знак, судя по коррозии, лет за пятьдесят до того, как корпорация вообще появилась. Запиши.

Стен записал — стоя, на весу, как всегда.

— Чёрт возьми, выглядит так, будто сюда десятилетиями никто не заглядывал, — пробормотал он, оглядывая заросший бурьяном сад. — Судя по состоянию построек, дом необитаем минимум лет пять. Это противоречит словам клиентки о регулярных визитах. Ты уверен, что адрес тот?

— Абсолютно, — кивнул Людовик, доставая из кармана пиджака отмычки. — Координаты её. Ворота с фотографии — её. Врёт либо дом, либо вдова. Ставлю на вдову — дома врать не умеют. Придётся вскрывать. Будь начеку.

Людовик приблизился к входной двери; каждый шаг сопровождался хрустом гравия и шелестом палой листвы. Выверенными, почти хирургическими движениями он извлёк из внутреннего кармана кожаный чехол с отмычками. Лицо приобрело выражение полной сосредоточенности.

— Старый английский замок, хорошей работы, но изношен, — пробормотал он, вводя тонкий инструмент в скважину. Глаза его закрылись — он всегда работал с замками вслепую, на кончиках пальцев. — Чувствуешь запах? — спросил он вдруг, не открывая глаз.

Стен принюхался — он всегда принюхивался первым, но сейчас напарник его опередил, и это само по себе было тревожным знаком. Сырость, плесень, гниющая древесина — обычный букет брошенного дома.

— Ничего особенного. А что?

— Химия, — Людовик сделал глубокий вдох. — Формальдегид. И под ним что-то ещё... хуже.

Стен потянул носом ещё раз и теперь уловил: слабый, но отчётливый запах — среднее между протухшим мясом и горелой пластмассой. Желудок у него сжался в кулак.

Замок сдался с третьей попытки. Дверь отворилась с протяжным скрипом, и полутьма холла обволокла детективов густым бархатом. Лучи света из разбитых окон рисовали на покрытом пылью полу причудливые узоры, в них плясали мириады пылинок. Пахло пылью, сыростью — и той самой химией, теперь уже в полный голос.

— Не нравится мне это, ох как не нравится, — проговорил Людовик вполголоса, вглядываясь в тёмные углы. — Судя по слою пыли, здесь не жили годами. А теперь смотри на пол. — Он присел на корточки, ткнул пальцем. — Пыль лежит двумя слоями. Нижний — монолит, годы. Верхний потревожен: дорожки следов, широкие, с волочением. Кто-то ходил тут недавно. И ходил странно — не отрывая ног. И взгляни на стены.

На обоях, на высоте человеческого роста, были нацарапаны знаки — круги, вписанные друг в друга, перечёркнутые той же вертикальной чертой, что и солнце на воротах. Некоторые процарапаны до штукатурки, с нажимом, на какой не всякая рука способна.

— Может, мародёры? — нервно хмыкнул Стен, и смешок его прозвучал неуместно громко. — Хотя... — он умолк, разглядывая царапины через увеличительное стекло, — мародёры не работают по трафарету. А тут одна рука. И одна... навязчивая идея.

Где-то в глубине дома родился звук — то ли вздох, то ли шорох. Оба замерли, инстинктивно потянувшись к оружию.

— Слышал? — одними губами спросил Людовик.

Стен кивнул. Глаза за стёклами очков расширились.

— Возможно, доски. Или крысы, — прошептал он без всякой уверенности.

Они обошли первый этаж — всюду грязные тряпки, хлам, мусор. В гостиной кренился книжный шкаф с выцветшими корешками. В столовой на массивном дубовом столе лежала перевёрнутая посуда — дом покидали в спешке, опрокидывая всё на пути. Со стен смотрели портреты неизвестных аристократов в тяжёлых рамах; их глаза следили за каждым движением. Каждый шаг поднимал облачка пыли.

В кухне, среди общего распада, Людовик поднял с подоконника блюдце, служившее пепельницей. Три окурка. Два — серые, рассыпающиеся, мёртвые, как весь дом. Третий — свежий, недельной давности, не старше: бумага ещё держала форму, фильтр не выцвел. Дорогая марка, «Меридиан», такие продают в барах делового центра по цене обеда.

— Мерсер курил? — спросил Людовик, пряча окурок в пакетик для улик.

— В медстраховке из контракта — некурящий. — Стен глянул через его плечо. — Хотя «Меридиан»... Это же корпоративный сорт. Их не продают — их выдают. Представительские, для верхних этажей башни.

— Некурящий учёный с представительскими сигаретами в доме, где никто не живёт. — Людовик убрал пакетик во внутренний карман. — Либо у Мерсера были гости с верхних этажей. Либо Мерсер сам с верхних этажей — повыше, чем значится в контракте у его вдовы.

— Наверх, — предложил Стен шёпотом. Научное любопытство в нём постепенно пересиливало страх. Скрипучая лестница прогибалась под их весом; каждая ступень издавала протяжный стон, как будто дом сопротивлялся вторжению. Людовик шёл первым, рука на рукояти пистолета. Стен следовал за ним, то и дело оглядываясь.

— Чувствуешь? — Людовик остановился на середине пролёта.

— Что именно?

— Температуру. Она падает, чем выше мы поднимаемся.

Стен сосредоточился — напарник был прав: воздух холодел с каждой ступенью, хотя они шли внутрь дома, к чердачному теплу, где по всем законам физики должно быть теплее. Он вытащил из кармана термометр-брелок и глянул на дисплей: цифры падали на глазах, девятнадцать, семнадцать, пятнадцать. — Градиент шесть градусов на этаж, — пробормотал он. — Так не бывает. Строго говоря, так не бывает вообще.

На втором этаже нашлась спальня. Тяжёлые бархатные шторы в пыли не пропускали свет; единственным освещением был тусклый луч из щели. Пыльное покрывало на кровати не трогали годы. Массивный комод на резных львиных лапах стоял у стены, рядом — туалетный столик с треснувшим зеркалом. Трещина шла через всё стекло наискось, разваливая отражение комнаты на две неравные половины — светлую, у окна, и тёмную, у шкафа.

Людовик подошёл к прикроватной тумбочке и выдвинул верхний ящик. Внутри лежала фотография в рамке — улыбающаяся пара на фоне этого самого дома, только ухоженного и живого. Мужчина соответствовал снимкам Дориана Мерсера из контракта: тёмные волосы, усталые глаза, свежий загар человека, который много работает под открытым небом — или под чем-то, что светит, как небо. Но женщина... Людовик нахмурился. Женщина определённо не была их заказчицей — при всём сходстве.

— Стен, взгляни-ка.

Стен изучил снимок; брови его сошлись на переносице.

— Странно. По реестру Мерсер женат семь лет — и, по логике, вот на этой женщине. Сходство с клиенткой есть: рост, сложение, рыжие волосы. Но черты... — он поднёс фото к свету. — Смотри на переносицу и мочки ушей. Уши не меняются с возрастом, это азы идентификации. У женщины на фото мочка приросшая. У нашей миссис Мерсер — свободная, я разглядел, когда она наклонила голову. Это два разных человека, Людовик. С вероятностью процентов девяносто пять.

— Значит, к нам приходила не жена, — медленно проговорил Людовик. — К нам приходил кто-то, кто носит её имя, её мужа часы и её кольцо не по размеру. Что ещё она нам наврала?

Стен вдруг замер, вскинув руку. Профиль его в полумраке выражал предельное внимание.

— Слышишь? — прошептал он. — Шорох...

Оба затаили дыхание. Тишина звенела в ушах, но затем — да, точно — еле уловимый шорох донёсся из шкафа в углу. Звук был странный, не мышиный и не древесный: так звучит что-то влажное, медленно перемещающееся по поверхности.

Детективы переглянулись. Во взгляде Людовика решимость мешалась с опаской; во взгляде Стена был откровенный страх — и неизбежное понимание, что источник звука придётся выяснить. Людовик едва заметно кивнул, и они двинулись к шкафу, стараясь ступать беззвучно. Половицы предательски поскрипывали. Шорох в шкафу прекратился — источник его тоже замер, прислушиваясь.

У дверцы они остановились. Стен, чьё лицо покрылось испариной, протянул руку к ручке. Капля пота прочертила дорожку по виску. Людовик встал сбоку, ладонь на рукояти пистолета, челюсти сжаты.

— Давай, — одними губами произнёс он.

Секунды растянулись. Стен поворачивал ручку миллиметр за миллиметром. Щёлкнула защёлка. Скрип старых петель прозвучал в гробовой тишине оглушительно.

Дверца приоткрылась на ладонь. За ней стояла темнота — густая, почти жидкая. Стен потянул створку на себя. Первые мгновения они видели лишь чёрный провал, а затем в нём проступило лицо.

Это была карикатура на человеческое лицо, гротескная пародия работы неумелого скульптора. Пропорции сбиты: глаза чрезмерно велики и расставлены слишком широко, нос приплюснут, рот растянут в нечеловеческом оскале. И всё это обтянуто кожей, похожей на воск — расплавленный и застывший в самых неправильных формах.

Время замедлилось. Существо выдвигалось из шкафа. Бледно-серая кожа в струпьях туго обтягивала череп неправильной формы. Жёлтые глаза светились изнутри, уставившись на застывших людей. И в этой сбитой, оплывшей геометрии лица проступало что-то третье, самое страшное: узнаваемость. Приплюснутый нос. Линия подбородка. Людовик видел эти черты минуту назад — на фотографии в рамке.

Существо подняло руку — длинную, с вытянутыми пальцами, оканчивающимися чем-то средним между когтями и костяными наростами. Оно наклонило голову набок, изучая детективов с жутким, почти детским любопытством. На шее открывались и закрывались в такт дыханию отметины, похожие на жаберные щели.

Рот начал открываться, обнажая ряды игольчатых зубов. Челюсти раздвигались всё шире, готовясь принять добычу целиком.

Из распахнутого рта вырвался звук — не рык и не вой, а нечто между шипением змеи и скрежетом металла по стеклу. Ничего человеческого в нём не было, и всё же в звуке слышалось... осмысленное. Существо пыталось говорить — на языке, для которого человеческое горло не предназначено.

Стен смотрел на приближающееся лицо, не в силах пошевелиться. Его собственное лицо исказил ужас, рот открылся в беззвучном крике.

Людовик парализован не был. Разум его, холодная машина, анализировал даже перед лицом невозможного. Это не человек — это нечто иное. Но оно движется. А всё, что движется, можно остановить.

Краем глаза он поймал треснувшее зеркало туалетного столика — и то, что он там увидел, вернее, чего не увидел, не поместилось в сознание целиком: в тёмной половине отражения, там, где стоял шкаф, шкаф был. А существа в нём не было. Секунда — моргнул — и проверять стало некогда.

Время рванулось вперёд. Существо с диким визгом выметнулось из шкафа. Движения твари были резкими и дёргаными, как у насекомого, и пугающе быстрыми. Когтистые пальцы устремились к горлу Стена.

— Твою мать... Бежим! — рявкнул Людовик, хватая напарника за плечо и рывком уводя с линии атаки. Тварь, не прекращая визжать, бросилась следом.

В тесной спальне завязалась жуткая возня. Существо металось с невероятной ловкостью, конечности его выгибались под невозможными углами. Оно отталкивалось от стен, меняя направление молниеносно; визг вонзался в самое нутро, будя первобытный ужас. Комод на львиных лапах опрокинулся с грохотом пушечного выстрела; ящики выплюнули на пол истлевшее бельё. Тварь прошла по стене — буквально по стене, четыре точки опоры, как паук, — сорвала штору вместе с карнизом, и в комнату ворвался дневной свет.

Свет ударил по ней, как кислота. Существо взвыло на новой, невыносимой ноте и шарахнулось в тень у шкафа, прикрывая морду локтем; серая кожа на предплечье пошла волдырями прямо на глазах, задымилась тонко и сладко — тот самый запах горелой пластмассы, который они поймали ещё на крыльце.

— Свет! — заорал Людовик. — Она боится света!

Стен не успел. Коготь чиркнул по вскинутому предплечью — рукав лопнул, кожу распороло от локтя к запястью, неглубоко, но длинно. Боли он в первую секунду не почувствовал — только толчок и горячее. Тёмная кровь выступила ровной строчкой, и в разрез тут же впился холод, острый, чужой, будто в рану сунули лёд.

Людовик выхватил пистолет. Лицо его побелело, челюсть окаменела. Он прицелился, задержал дыхание, ловя мгновение, когда тварь замедлится... Выстрел ударил по ушам, эхо в замкнутой комнате оглушило обоих. Запах пороха смешался с затхлым воздухом.

Пуля зацепила монстра, и тот отлетел, воя от боли. Из раны потекла не кровь — переливающаяся субстанция, похожая на ртуть. Тварь вжалась в стену, скребя когтями и оставляя борозды в обоях. Глаза её горели яростью, тело сжималось для нового прыжка.

— Вниз! Живо! — Людовик толкнул Стена к двери.

Спуск обернулся беспорядочным бегством. Доски трещали, перила шатались. Любой шаг мог кончиться провалом в прогнившую ступень, но адреналин давал ногам недоступную в обычной жизни точность.

Увиденное сотрясло Стена до основания. Тварь с серой кожей и когтями не могла быть человеком! Все научные принципы, вся рациональность, на которой он стоял, рушились. Мозг отчаянно перебирал объяснения — мутация, неизвестный вид, галлюциноз от токсичных паров... Но глубоко внутри он уже понимал: это за рамками. «Кроме мочек ушей, — стучало в голове совсем уж некстати, — у него были мочки ушей, я видел, господи, у этой твари человеческие уши...»

— Некогда разбираться! На выход! — Людовик вылетел на улицу следом за напарником. Обычно невозмутимое лицо его выражало неподдельный ужас, руки дрожали, по спине лился ледяной пот.

У машины они остановились, задыхаясь и не отрывая глаз от дверного проёма. Но дом молчал. Только занавески шевелились в разбитых окнах.

Существо не преследовало их.

— Кажется, оторвались, — выдохнул Стен, упираясь ладонями в колени. Лицо его было мертвенно-бледным, очки запотели. — Что это... что это за... — слов не находилось.

— Дай руку. — Людовик уже рвал из бардачка аптечку. Разрез оказался длинным, но неглубоким; странной была не рана, а её края — бледные, обескровленные, точно застуженные. Стен зашипел сквозь зубы, когда антисептик лёг на кожу.

— Царапина, — сказал он, отводя взгляд. — Ерунда. Дезинфекция, повязка, завтра забуду.

— Покажешь Ковач. Сегодня же.

— Людовик, это царапина.

— Это царапина от твари, у которой вместо крови ртуть. Покажешь Ковач. — Людовик затянул узел бинта чуть резче необходимого и закурил, ломая первую спичку. Вторая занялась; он загасил её о подошву ботинка.

Стен вытащил из внутреннего кармана плоскую фляжку, отвинтил колпачок непослушными пальцами и сделал два глотка. Протянул напарнику. Людовик мотнул головой.

— Ты же не пьёшь, — заметил он.

— Строго говоря, не пил. — Стен завинтил колпачок с третьей попытки. — До четырнадцати ноль-семи сегодняшнего дня. Держал для растворов. — Он посмотрел на дом, и его передёрнуло. — Надо докладывать, Людовик. Томпсону. В городской надзор. Да хоть в санитарную инспекцию, чёрт с ними со всеми — там наверху сидит нечто, у которого дымится кожа от дневного света!

— И что мы напишем в рапорте? — Людовик выпустил дым через ноздри. — «Обнаружен монстр, открыли огонь, монстр обиделся»? Томпсон подошьёт нас к делу быстрее, чем эту тварь. Экспертиза на психотропы, отстранение, лицензия на стол. Сначала — факты, которые нельзя послать к дьяволу. Потом рапорт.

— Ладно. Вопрос номер один: откуда взялась эта тварь? Вопрос номер два: где хозяин дома?

— Думаешь, между пропавшим мужем и этой тварью есть связь? — Стен приходил в себя; профессиональное любопытство брало верх над страхом.

— Уверен. — Людовик выдохнул дым. — Вспомни клиентку. Муж — учёный «Гелиоса», отдел солнечных исследований. Последние месяцы замкнут, ездил сюда один... И вспомни лицо твари, Стен. Ты судмедэксперт. Ты работал с лицами, от которых оставалось меньше.

Стен молчал долго. Потом сказал тихо:

— Линия подбородка. Нос. Если взять фото из тумбочки и... оплавить... — он сглотнул. — Не проси меня заканчивать эту мысль.

— Или трансформированного человеческого происхождения, — мрачно закончил за него Людовик. — Чёрт возьми, во что мы влезли?

До слуха донёсся шум мотора — к дому на большой скорости шла машина. Роскошный чёрный седан затормозил рядом с их потрёпанным служебным автомобилем, подняв клубы пыли. Дверь открылась, и из неё вышла Вивиан Мерсер — высокая, в строгом чёрном костюме, рыжие волосы уложены в элегантную причёску, на бледном лице — ярко-красные губы и холодные зелёные глаза. Её появление было неуместным в этом пейзаже, как визит в морг в вечернем платье.

— Что здесь происходит? — спросила она, глядя на запыхавшихся детективов. Голос звучал неестественно спокойно, контрастируя с их состоянием. Дорожная пыль оседала на капот её седана — и Людовик автоматически отметил, что на её плечах не оседает ничего. Как утром — дождь.

— Мы нашли... нечто в доме. Похожее на вашего мужа, но... сильно изменённого, — ответил Стен, запинаясь. Руки его дрожали, когда он взялся протирать очки.

Женщина замерла; идеальная осанка стала ещё жёстче. На мгновение в глазах мелькнуло что-то — страх? удивление? — и тут же ушло, сменившись выражением, которое можно было принять за удовлетворение.

Глаза её вспыхнули, на губах заиграла полуулыбка — улыбка, не трогавшая глаз, оставлявшая их холодными и оценивающими, как у хищника над добычей. Сейчас она пугала сильнее, чем существо в доме.

— Значит, процесс пошёл... Я чувствовала, что это произойдёт, — произнесла она с торжеством, указывая на дом.

Голос её приобрёл странную вибрацию, почти гипнотическую. В нём звучало глубокое, почти религиозное благоговение, смешанное с отстранённостью экспериментатора над удавшимся опытом.

— О чём вы? При чём здесь ваш муж? — Людовик шагнул к ней. Инстинкт полицейского вопил об опасности, исходящей от этой женщины, — опасности более изощрённой, чем от твари в доме. Рука сама легла на пистолет. — И кто та женщина на фотографии в спальне, миссис Мерсер? Та, что носит вашу причёску и чужое лицо?

Наклон головы. Три градуса. Пауза, отмеренная, как всё в ней.

— О, теперь это уже не мой муж, — она скривила алые губы в презрительной гримасе, оставив второй вопрос лежать между ними, как оброненную перчатку. — Дориан был лишь носителем. Первым шагом. Он так и не понял истинной важности своей работы — видел лишь поверхность... науку. — Последнее слово она произнесла с явным презрением. — А теперь за ним пришли. Скоро придут и за вами, если продолжите копаться в том, чего не понимаете. Убирайтесь и забудьте это дело, если хотите жить.

Последняя фраза прозвучала с такой холодной уверенностью, что сомнений не осталось: это не пустая угроза.

Лицо её было неестественно спокойным, только глаза горели. В них отражался свет заходящего солнца, придавая радужке почти нечеловеческое сияние. Не дожидаясь ответа, она села в машину и уехала.

Облако пыли медленно оседало в вечернем воздухе. Вдали крикнула ночная птица, и снова встала тишина — гнетущая, полная невысказанных вопросов.

Людовик докурил до половины, бросил окурок в гравий и придавил каблуком.

— Что теперь? — Голос Стена дрожал, но в глазах, кроме страха, была уже и решимость учёного перед неизведанным. Он машинально почесал забинтованное предплечье — под повязкой держался всё тот же нездешний холод, никак не желавший согреваться.

— Теперь, — медленно произнёс Людовик, и голос его отвердел, а во взгляде появился стальной блеск идущего по следу, — мы копаем глубже. Она сказала: «за ним пришли». — Он поправил поля шляпы и посмотрел на слепые окна особняка. — Мне вот интересно, Стен. Кто приходит за тварью, которую мы там заперли... и почему наша клиентка ждёт их с таким нетерпением.