Глава 1. Пропавший муж
Дождь шел над Гравеном третьи сутки, и город принимал его как должное – молча, не поднимая головы. Вода стекала по стеклянным фасадам делового центра, дробила неон вывесок на красные и синие осколки, собиралась в водостоках и уносила в залив все, что город хотел забыть. Над крышами, выше дождя и выше смога, горел логотип башни «Гелиос» – стилизованное солнце в кольце. Единственное солнце, которое жители Гравена видели в это время года.
Контора отдела частных расследований «Аргус Секьюрити» занимала четвертый этаж старого здания на Кэннери-роуд – из тех, что строили еще до приватизации полиции, когда убойный отдел был убойным отделом, а не строкой в корпоративном контракте. Людовик Крейн сидел за столом, положив ноги на выдвинутый нижний ящик, и смотрел, как дождь чертит косые линии по стеклу. В пепельнице дымилась сигарета, выкуренная ровно наполовину. Дальше половины он не курил никогда – привычка человека, который все бросает на середине, кроме дел.
– Желтую тревогу продлили до полуночи, – сообщил Стен Хольм от своего стола, не отрываясь от планшета. Отсветы экрана плясали в толстых линзах его очков. – Третья вспышка за неделю. Строго говоря, для этой фазы цикла – аномальная частота. Пик обещают через месяц-полтора, а магнитометры уже сходят с ума.
– Магнитометры, – повторил Людовик без выражения. – У меня от твоих магнитометров кофе остывает.
– У тебя кофе остывает, потому что ты куришь вместо того, чтобы пить.
В дверь постучали – два удара, ровных, отмеренных, как метроном. Так не стучат просители. Так стучат люди, которые заранее знают, что им откроют.
Она вошла, не дожидаясь ответа.
Высокая. Рыжие волосы, уложенные с точностью чертежа. Черный костюм сидел так, как сидит одежда, сшитая по фигуре, а не купленная. Дождя на ней не было – ни капли на плечах, ни мокрых следов от туфель, хотя от парковки до подъезда метров сорок открытого неба. Людовик отметил это раньше, чем ее лицо. Лицо он отметил вторым: бледное, с яркой красной помадой и зелеными глазами того оттенка, какой бывает у воды в порту, – красивое и холодное, как витрина ювелирного.
– Господа Крейн и Хольм? – голос у нее был мелодичный, с легким акцентом, который Людовик не смог привязать ни к одному району Гравена. – Вивиан Мерсер. У меня контракт с вашей фирмой. Розыск пропавшего.
Стен вскочил, уронил стилус, поднял, указал на кресло для посетителей. Людовик ног со стола не убрал – только сдвинул шляпу, лежавшую на краю, освобождая женщине сектор обзора. Пусть видит его лицо. А он посмотрит на ее.
– Кто пропал? – спросил он.
– Мой муж. Дориан Мерсер. Неделю назад он уехал в наш загородный дом и не вернулся. Телефон молчит. – Пауза, короткая и точная, как все в ней. – Я хочу, чтобы вы его нашли.
Стен уже разворачивал планшет с бланком контракта. Людовик не спешил. Он смотрел на ее руки – ухоженные, с бледным маникюром. На левом запястье – мужские часы, механика, дорогая и старая, ремешок затянут на последнюю дырочку и все равно свободен. На безымянном пальце – след от кольца. Не белая полоска незагоревшей кожи, какая остается у тех, кто носил кольцо годами и снял недавно. Наоборот: едва заметная вмятина, свежая, как от кольца, надетого недавно и ненадолго. Она носила обручальное кольцо неделю-другую – и то не свое, судя по вмятине не по размеру. А часы мужа надела на выход к детективам.
– Сколько лет вы женаты, миссис Мерсер? – спросил Людовик.
– Пять.
– В городском реестре – семь, – Стен поднял глаза от планшета и поправил очки указательным пальцем. – Я запросил справку, пока оформлял контракт. Брак зарегистрирован семь лет назад, округ Норт-Гравен.
Голова женщины наклонилась – самую малость, градуса на три. Так наклоняют голову, когда пересчитывают что-то в уме.
– Семь, – согласилась она ровно. – Пять мы живем вместе. Два года мы... существовали раздельно. Я не думала, что для розыска важна арифметика брака.
– Для розыска важно все, – сказал Людовик. – Чем занимается ваш муж?
– Он ученый. Биофизик. Работает в «Гелиосе», отдел солнечных исследований. Последние месяцы он стал замкнутым. Уезжал в загородный дом один, на выходные, иногда на неделю. Говорил – работа, которую нельзя делать в городе.
– Адрес дома?
Она продиктовала. Стен ввел координаты, и его брови поползли вверх над оправой.
– Это же серый пояс, – сказал он. – Северо-восточная зона отселения. Там нет ни электричества, ни связи. Одиннадцать лет как нет – с аварии на подстанции «Гелиоса».
– Дом принадлежал семье Дориана задолго до аварии, – ответила Вивиан Мерсер. – Он получил корпоративный пропуск в зону. Мы регулярно там бывали. Дориан говорил, что тишина серого пояса – единственное, что в этом городе не куплено.
Людовик снял ноги с ящика, сел прямо и взял из пепельницы сигарету. Затянулся. Женщина смотрела на дым без раздражения и без интереса – так смотрят на погоду.
– Миссис Мерсер, – сказал он, – я задам вопрос, который вам не понравится. Вы говорите о муже в прошедшем времени. «Принадлежал». «Говорил». Неделя – маленький срок для прошедшего времени. Люди, которые ждут, говорят «говорит».
В зеленых глазах не дрогнуло ничего. Вообще ничего – и это было хуже, чем если бы дрогнуло.
– Я не жду, мистер Крейн. Я хочу знать. Это разные состояния. – Она встала, одернула пиджак одним движением. – Аванс переведен на счет фирмы. Найдите моего мужа. В любом виде.
Дверь закрылась за ней беззвучно. Стен выдохнул так, как выдыхают после погружения.
– «В любом виде», – повторил он. – Оптимистичная формулировка. Ты заметил, что она сухая? На улице ливень, а она...
– Заметил. – Людовик раздавил окурок. Ровно половина. – Часы мужа. Кольцо не по размеру, надетое на прошлой неделе. Пять лет, которые семь. И заказчица, которая пришла лично в контору четвертого этажа без лифта, хотя контракт можно оформить в сети за три минуты. – Он поднялся, взял шляпу, поправил поля. – Она приходила не нанять нас, Стен. Она приходила на нас посмотреть.
– Зачем?
– Вот это, – Людовик снял с вешалки плащ, – мы и выясним. Заводи машину. Прокатимся за город, пока желтую тревогу не сменили на красную.
К полудню дождь остался позади – вместе с городом, неоном и башней «Гелиоса», растворившейся в смоге за спиной. Дорога в серый пояс шла через блокпост «Аргуса» – бетонная будка, полосатый шлагбаум, камера над ним, заклеенная птичьим пометом до полной слепоты. Охранник вышел без спешки: молодой парень с казенной кобурой и лицом человека, который девять часов в сутки смотрит на дорогу, по которой никто не ездит. Он долго изучал корпоративные удостоверения, потом пропуск, оформленный по контракту Мерсер, потом снова удостоверения.
– Розыск? – спросил он наконец. – В сером поясе?
– Пропавший человек, – сказал Людовик. – Особняк на старом Милбрук-драйв.
Парень посмотрел на него по-новому – коротко, искоса.
– За месяц вы третьи, кто едет на Милбрук, – сказал он и сунул удостоверения обратно в окно. – Сначала фургон без маркировки, два раза. Потом дамочка на черном седане. Теперь вы. Одиннадцать лет туда никто не совался, а тут прямо паломничество. – Он помолчал и добавил тише, уже без казенной скуки: – Из фургона, когда возвращался, воняло. Как из скотовоза. Я в журнал написал «спецтранспорт», потому что пропуск у них был гелиосовский, а с «Гелиосом» у нас не спорят. Но вы бы это... засветло вернулись.
Шлагбаум пошел вверх. Людовик тронул машину, и Стен, не дожидаясь просьбы, записал в блокнот стоя, на весу: «Фургон б/м, ×2, пропуск „Гелиос“, запах. Журнал блокпоста – изъять копию». За шлагбаумом кончился асфальт нового века и начался старый – растрескавшийся, с проросшей в швах травой. Густой молочный туман укрыл окрестности, стирая границы и превращая деревья в размытые силуэты, застывшие безмолвным караулом вдоль обочины. В салоне царил полумрак, и детективы ехали молча.
Людовик сидел за рулем, хмуря брови и постукивая пальцами по ободу – три удара, пауза, три удара: ритм, в котором он думал. Его точеный профиль с орлиным носом напоминал профили древних монет. Тонкие губы были плотно сжаты. Взгляд пытался пробить молочную пелену.
Рядом ерзал Стен – блондин в очках с толстыми линзами, чье круглое лицо выражало смесь любопытства и тревоги: маска ученого, случайно попавшего в мир практической криминалистики. На коленях лежала потрепанная записная книжка в кожаном переплете – талисман, куда он методично заносил факты. Сейчас на открытой странице значилось: «В. Мерсер. Сухая. 5 ≠ 7. Часы Д.М. Зона отселения – 11 лет = последний пик цикла???» Последние три вопросительных знака он обвел дважды.
– Надеюсь, этот парень просто сбежал от супруги с любовницей, – нарушил тишину Людовик. – А то мне вся эта история с самого начала не нравится. В ней что-то не сходится, как в уравнении с подмененными переменными. Смотри сам. Дом в мертвой зоне, куда «регулярно ездят». Вдова по интонации при живом, по документам, муже. И биография, которая расходится с реестром на два года. Ты видел, как она говорила о муже? Как о пропавшей безделушке, а не о человеке, с которым прожила... сколько там у нас – пять или семь?
Стен повернулся к напарнику:
– Не все выражают горе одинаково, знаешь ли. Психологическая реакция на утрату разнообразна и индивидуальна. Может, она в шоке.
– Шок оставляет следы. Красные глаза. Сбитый график – люди в шоке приходят или слишком рано, или слишком поздно. Она пришла минута в минуту к концу нашего обеда и ушла, уложившись в семь минут. – Людовик пожал плечами. – Десять лет в убойном и пять в розыске научили меня: когда клиент репетирует визит – репетируют и все остальное.
– Ну вот, опять ты за свое, – вздохнул Стен, протирая запотевшие очки. – Хотя, строго говоря... – он вернул очки на нос и постучал стилусом по блокноту, – в этот раз твоя иррациональность опирается на четыре верифицируемых наблюдения. Это уже не интуиция. Это выборка.
Машина петляла по дороге, уходившей все глубже в лесную чащу. По сторонам мелькали искривленные стволы, кроны смыкались над дорогой сводом готического собора. Солнечный свет, просачиваясь сквозь листву, выкладывал на асфальте мозаику из света и тени. Где-то вдалеке закричала птица – неестественно громко в окружающей тишине, – и Стен вздрогнул.
– Отвратительное место, – пробормотал он. – Одиннадцать лет без людей, а ощущение – что без людей тут лет сто.
– Это всего лишь лес, Стен, – спокойно ответил Людовик, хотя его взгляд настороженно скользил по деревьям. – Но признаю, место для семейного гнезда... уединенное.
Через полчаса машина, подпрыгивая на ухабах, подъехала к ветхому двухэтажному особняку. Наступившая после мотора тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и отдаленным карканьем ворон, стояла плотно и глухо. Когда-то белоснежные стены потемнели и растрескались, местами обвалилась штукатурка. В мутных, давно не мытых окнах отражалось серое небо, придавая им вид слепых глаз. Архитектура намекала на былое величие – колонны у входа, вычурные карнизы, высокие арочные окна, – но теперь все это была увядшая красота, картина, которую написали и бросили разрушаться. Деревянные ставни болтались на одной петле, поскрипывая под ветром.
У въезда стояли чугунные ворота, наглухо вросшие в землю. На створке, под слоем ржавчины, темнел литой знак: солнце в кольце, рассеченное надвое вертикальной чертой. Людовик остановился перед ним на несколько секунд.
– Логотип «Гелиоса»? – спросил Стен.
– Похож. Но у «Гелиоса» солнце целое. – Людовик провел пальцем по литью, стирая ржавую пыль. – А это кто-то разрезал пополам. И отлили знак, судя по коррозии, лет за пятьдесят до того, как корпорация вообще появилась. Запиши.
Стен записал – стоя, на весу, как всегда.
– Черт возьми, выглядит так, будто сюда десятилетиями никто не заглядывал, – пробормотал он, оглядывая заросший бурьяном сад. – Судя по состоянию построек, дом необитаем минимум лет пять. Это противоречит словам клиентки о регулярных визитах. Ты уверен, что адрес тот?
– Абсолютно, – кивнул Людовик, доставая из кармана пиджака отмычки. – Координаты ее. Ворота с фотографии – ее. Врет либо дом, либо вдова. Ставлю на вдову – дома врать не умеют. Придется вскрывать. Будь начеку.
Людовик приблизился к входной двери; каждый шаг сопровождался хрустом гравия и шелестом палой листвы. Выверенными, почти хирургическими движениями он извлек из внутреннего кармана кожаный чехол с отмычками. Лицо приобрело выражение полной сосредоточенности.
– Старый английский замок, хорошей работы, но изношен, – пробормотал он, вводя тонкий инструмент в скважину. Глаза его закрылись – он всегда работал с замками вслепую, на кончиках пальцев. – Чувствуешь запах? – спросил он вдруг, не открывая глаз.
Стен принюхался – он всегда принюхивался первым, но сейчас напарник его опередил, и это само по себе было тревожным знаком. Сырость, плесень, гниющая древесина – обычный букет брошенного дома.
– Ничего особенного. А что?
– Химия, – Людовик сделал глубокий вдох. – Формальдегид. И под ним что-то еще... хуже.
Стен потянул носом еще раз и теперь уловил: слабый, но отчетливый запах – среднее между протухшим мясом и горелой пластмассой. Желудок у него сжался в кулак.
Замок сдался с третьей попытки. Дверь отворилась с протяжным скрипом, и полутьма холла обволокла детективов густым бархатом. Лучи света из разбитых окон рисовали на покрытом пылью полу причудливые узоры, в них плясали мириады пылинок. Пахло пылью, сыростью – и той самой химией, теперь уже в полный голос.
– Не нравится мне это, ох как не нравится, – проговорил Людовик вполголоса, вглядываясь в темные углы. – Судя по слою пыли, здесь не жили годами. А теперь смотри на пол. – Он присел на корточки, ткнул пальцем. – Пыль лежит двумя слоями. Нижний – монолит, годы. Верхний потревожен: дорожки следов, широкие, с волочением. Кто-то ходил тут недавно. И ходил странно – не отрывая ног. И взгляни на стены.
На обоях, на высоте человеческого роста, были нацарапаны знаки – круги, вписанные друг в друга, перечеркнутые той же вертикальной чертой, что и солнце на воротах. Некоторые процарапаны до штукатурки, с нажимом, на какой не всякая рука способна.
– Может, мародеры? – нервно хмыкнул Стен, и смешок его прозвучал неуместно громко. – Хотя... – он умолк, разглядывая царапины через увеличительное стекло, – мародеры не работают по трафарету. А тут одна рука. И одна... навязчивая идея.
Где-то в глубине дома родился звук – то ли вздох, то ли шорох. Оба замерли, инстинктивно потянувшись к оружию.
– Слышал? – одними губами спросил Людовик.
Стен кивнул. Глаза за стеклами очков расширились.
– Возможно, доски. Или крысы, – прошептал он без всякой уверенности.
Они обошли первый этаж – всюду грязные тряпки, хлам, мусор. В гостиной кренился книжный шкаф с выцветшими корешками. В столовой на массивном дубовом столе лежала перевернутая посуда – дом покидали в спешке, опрокидывая все на пути. Со стен смотрели портреты неизвестных аристократов в тяжелых рамах; их глаза следили за каждым движением. Каждый шаг поднимал облачка пыли.
В кухне, среди общего распада, Людовик поднял с подоконника блюдце, служившее пепельницей. Три окурка. Два – серые, рассыпающиеся, мертвые, как весь дом. Третий – свежий, недельной давности, не старше: бумага еще держала форму, фильтр не выцвел. Дорогая марка, «Меридиан», такие продают в барах делового центра по цене обеда.
– Мерсер курил? – спросил Людовик, пряча окурок в пакетик для улик.
– В медстраховке из контракта – некурящий. – Стен глянул через его плечо. – Хотя «Меридиан»... Это же корпоративный сорт. Их не продают – их выдают. Представительские, для верхних этажей башни.
– Некурящий ученый с представительскими сигаретами в доме, где никто не живет. – Людовик убрал пакетик во внутренний карман. – Либо у Мерсера были гости с верхних этажей. Либо Мерсер сам с верхних этажей – повыше, чем значится в контракте у его вдовы.
– Наверх, – предложил Стен шепотом. Научное любопытство в нем постепенно пересиливало страх. Скрипучая лестница прогибалась под их весом; каждая ступень издавала протяжный стон, как будто дом сопротивлялся вторжению. Людовик шел первым, рука на рукояти пистолета. Стен следовал за ним, то и дело оглядываясь.
– Чувствуешь? – Людовик остановился на середине пролета.
– Что именно?
– Температуру. Она падает, чем выше мы поднимаемся.
Стен сосредоточился – напарник был прав: воздух холодел с каждой ступенью, хотя они шли внутрь дома, к чердачному теплу, где по всем законам физики должно быть теплее. Он вытащил из кармана термометр-брелок и глянул на дисплей: цифры падали на глазах, девятнадцать, семнадцать, пятнадцать. – Градиент шесть градусов на этаж, – пробормотал он. – Так не бывает. Строго говоря, так не бывает вообще.
На втором этаже нашлась спальня. Тяжелые бархатные шторы в пыли не пропускали свет; единственным освещением был тусклый луч из щели. Пыльное покрывало на кровати не трогали годы. Массивный комод на резных львиных лапах стоял у стены, рядом – туалетный столик с треснувшим зеркалом. Трещина шла через все стекло наискось, разваливая отражение комнаты на две неравные половины – светлую, у окна, и темную, у шкафа.
Людовик подошел к прикроватной тумбочке и выдвинул верхний ящик. Внутри лежала фотография в рамке – улыбающаяся пара на фоне этого самого дома, только ухоженного и живого. Мужчина соответствовал снимкам Дориана Мерсера из контракта: темные волосы, усталые глаза, свежий загар человека, который много работает под открытым небом – или под чем-то, что светит, как небо. Но женщина... Людовик нахмурился. Женщина определенно не была их заказчицей – при всем сходстве.
– Стен, взгляни-ка.
Стен изучил снимок; брови его сошлись на переносице.
– Странно. По реестру Мерсер женат семь лет – и, по логике, вот на этой женщине. Сходство с клиенткой есть: рост, сложение, рыжие волосы. Но черты... – он поднес фото к свету. – Смотри на переносицу и мочки ушей. Уши не меняются с возрастом, это азы идентификации. У женщины на фото мочка приросшая. У нашей миссис Мерсер – свободная, я разглядел, когда она наклонила голову. Это два разных человека, Людовик. С вероятностью процентов девяносто пять.
– Значит, к нам приходила не жена, – медленно проговорил Людовик. – К нам приходил кто-то, кто носит ее имя, ее мужа часы и ее кольцо не по размеру. Что еще она нам наврала?
Стен вдруг замер, вскинув руку. Профиль его в полумраке выражал предельное внимание.
– Слышишь? – прошептал он. – Шорох...
Оба затаили дыхание. Тишина звенела в ушах, но затем – да, точно – еле уловимый шорох донесся из шкафа в углу. Звук был странный, не мышиный и не древесный: так звучит что-то влажное, медленно перемещающееся по поверхности.
Детективы переглянулись. Во взгляде Людовика решимость мешалась с опаской; во взгляде Стена был откровенный страх – и неизбежное понимание, что источник звука придется выяснить. Людовик едва заметно кивнул, и они двинулись к шкафу, стараясь ступать беззвучно. Половицы предательски поскрипывали. Шорох в шкафу прекратился – источник его тоже замер, прислушиваясь.
У дверцы они остановились. Стен, чье лицо покрылось испариной, протянул руку к ручке. Капля пота прочертила дорожку по виску. Людовик встал сбоку, ладонь на рукояти пистолета, челюсти сжаты.
– Давай, – одними губами произнес он.
Секунды растянулись. Стен поворачивал ручку миллиметр за миллиметром. Щелкнула защелка. Скрип старых петель прозвучал в гробовой тишине оглушительно.
Дверца приоткрылась на ладонь. За ней стояла темнота – густая, почти жидкая. Стен потянул створку на себя. Первые мгновения они видели лишь черный провал, а затем в нем проступило лицо.
Это была карикатура на человеческое лицо, гротескная пародия работы неумелого скульптора. Пропорции сбиты: глаза чрезмерно велики и расставлены слишком широко, нос приплюснут, рот растянут в нечеловеческом оскале. И все это обтянуто кожей, похожей на воск – расплавленный и застывший в самых неправильных формах.
Время замедлилось. Существо выдвигалось из шкафа. Бледно-серая кожа в струпьях туго обтягивала череп неправильной формы. Желтые глаза светились изнутри, уставившись на застывших людей. И в этой сбитой, оплывшей геометрии лица проступало что-то третье, самое страшное: узнаваемость. Приплюснутый нос. Линия подбородка. Людовик видел эти черты минуту назад – на фотографии в рамке.
Существо подняло руку – длинную, с вытянутыми пальцами, оканчивающимися чем-то средним между когтями и костяными наростами. Оно наклонило голову набок, изучая детективов с жутким, почти детским любопытством. На шее открывались и закрывались в такт дыханию отметины, похожие на жаберные щели.
Рот начал открываться, обнажая ряды игольчатых зубов. Челюсти раздвигались все шире, готовясь принять добычу целиком.
Из распахнутого рта вырвался звук – не рык и не вой, а нечто между шипением змеи и скрежетом металла по стеклу. Ничего человеческого в нем не было, и все же в звуке слышалось... осмысленное. Существо пыталось говорить – на языке, для которого человеческое горло не предназначено.
Стен смотрел на приближающееся лицо, не в силах пошевелиться. Его собственное лицо исказил ужас, рот открылся в беззвучном крике.
Людовик парализован не был. Разум его, холодная машина, анализировал даже перед лицом невозможного. Это не человек – это нечто иное. Но оно движется. А все, что движется, можно остановить.
Краем глаза он поймал треснувшее зеркало туалетного столика – и то, что он там увидел, вернее, чего не увидел, не поместилось в сознание целиком: в темной половине отражения, там, где стоял шкаф, шкаф был. А существа в нем не было. Секунда – моргнул – и проверять стало некогда.
Время рванулось вперед. Существо с диким визгом выметнулось из шкафа. Движения твари были резкими и дергаными, как у насекомого, и пугающе быстрыми. Когтистые пальцы устремились к горлу Стена.
– Твою мать... Бежим! – рявкнул Людовик, хватая напарника за плечо и рывком уводя с линии атаки. Тварь, не прекращая визжать, бросилась следом.
В тесной спальне завязалась жуткая возня. Существо металось с невероятной ловкостью, конечности его выгибались под невозможными углами. Оно отталкивалось от стен, меняя направление молниеносно; визг вонзался в самое нутро, будя безотчетный ужас. Комод на львиных лапах опрокинулся с грохотом пушечного выстрела; ящики выплюнули на пол истлевшее белье. Тварь прошла по стене – буквально по стене, четыре точки опоры, как паук, – сорвала штору вместе с карнизом, и в комнату ворвался дневной свет.
Свет ударил по ней, как кислота. Существо взвыло на новой, невыносимой ноте и шарахнулось в тень у шкафа, прикрывая морду локтем; серая кожа на предплечье пошла волдырями прямо на глазах, задымилась тонко и сладко – тот самый запах горелой пластмассы, который они поймали еще на крыльце.
– Свет! – заорал Людовик. – Она боится света!
Стен не успел. Коготь чиркнул по вскинутому предплечью – рукав лопнул, кожу распороло от локтя к запястью, неглубоко, но длинно. Боли он в первую секунду не почувствовал – только толчок и горячее. Темная кровь выступила ровной строчкой, и в разрез тут же впился холод, острый, чужой, будто в рану сунули лед.
Людовик выхватил пистолет. Лицо его побелело, челюсть окаменела. Он прицелился, задержал дыхание, ловя мгновение, когда тварь замедлится... Выстрел ударил по ушам, эхо в замкнутой комнате оглушило обоих. Запах пороха смешался с затхлым воздухом.
Пуля зацепила монстра, и тот отлетел, воя от боли. Из раны потекла не кровь – переливающаяся субстанция, похожая на ртуть. Тварь вжалась в стену, скребя когтями и оставляя борозды в обоях. Глаза ее горели яростью, тело сжималось для нового прыжка.
– Вниз! Живо! – Людовик толкнул Стена к двери.
Спуск обернулся беспорядочным бегством. Доски трещали, перила шатались. Любой шаг мог кончиться провалом в прогнившую ступень, но адреналин давал ногам недоступную в обычной жизни точность.
Увиденное сотрясло Стена до основания. Тварь с серой кожей и когтями не могла быть человеком! Все научные принципы, вся рациональность, на которой он стоял, рушились. Мозг отчаянно перебирал объяснения – мутация, неизвестный вид, галлюциноз от токсичных паров... Но глубоко внутри он уже понимал: это за рамками. «Кроме мочек ушей, – стучало в голове совсем уж некстати, – у него были мочки ушей, я видел, господи, у этой твари человеческие уши...»
– Некогда разбираться! На выход! – Людовик вылетел на улицу следом за напарником. Обычно невозмутимое лицо его выражало неподдельный ужас, руки дрожали, по спине лился ледяной пот.
У машины они остановились, задыхаясь и не отрывая глаз от дверного проема. Но дом молчал. Только занавески шевелились в разбитых окнах.
Существо не преследовало их.
– Кажется, оторвались, – выдохнул Стен, упираясь ладонями в колени. Лицо его было мертвенно-бледным, очки запотели. – Что это... что это за... – слов не находилось.
– Дай руку. – Людовик уже рвал из бардачка аптечку. Разрез оказался длинным, но неглубоким; странной была не рана, а ее края – бледные, обескровленные, точно застуженные. Стен зашипел сквозь зубы, когда антисептик лег на кожу.
– Царапина, – сказал он, отводя взгляд. – Ерунда. Дезинфекция, повязка, завтра забуду.
– Покажешь Ковач. Сегодня же.
– Людовик, это царапина.
– Это царапина от твари, у которой вместо крови ртуть. Покажешь Ковач. – Людовик затянул узел бинта чуть резче необходимого и закурил, ломая первую спичку. Вторая занялась; он загасил ее о подошву ботинка.
Стен вытащил из внутреннего кармана плоскую фляжку, отвинтил колпачок непослушными пальцами и сделал два глотка. Протянул напарнику. Людовик мотнул головой.
– Ты же не пьешь, – заметил он.
– Строго говоря, не пил. – Стен завинтил колпачок с третьей попытки. – До четырнадцати ноль-семи сегодняшнего дня. Держал для растворов. – Он посмотрел на дом, и его передернуло. – Надо докладывать, Людовик. Томпсону. В городской надзор. Да хоть в санитарную инспекцию, черт с ними со всеми – там наверху сидит нечто, у которого дымится кожа от дневного света!
– И что мы напишем в рапорте? – Людовик выпустил дым через ноздри. – «Обнаружен монстр, открыли огонь, монстр обиделся»? Томпсон подошьет нас к делу быстрее, чем эту тварь. Экспертиза на психотропы, отстранение, лицензия на стол. Сначала – факты, которые нельзя послать к дьяволу. Потом рапорт.
– Ладно. Вопрос номер один: откуда взялась эта тварь? Вопрос номер два: где хозяин дома?
– Думаешь, между пропавшим мужем и этой тварью есть связь? – Стен приходил в себя; профессиональное любопытство брало верх над страхом.
– Уверен. – Людовик выдохнул дым. – Вспомни клиентку. Муж – ученый «Гелиоса», отдел солнечных исследований. Последние месяцы замкнут, ездил сюда один... И вспомни лицо твари, Стен. Ты судмедэксперт. Ты работал с лицами, от которых оставалось меньше.
Стен молчал долго. Потом сказал тихо:
– Линия подбородка. Нос. Если взять фото из тумбочки и... оплавить... – он сглотнул. – Не проси меня заканчивать эту мысль.
– Или трансформированного человеческого происхождения, – мрачно закончил за него Людовик. – Черт возьми, во что мы влезли?
До слуха донесся шум мотора – к дому на большой скорости шла машина. Роскошный черный седан затормозил рядом с их потрепанным служебным автомобилем, подняв клубы пыли. Дверь открылась, и из нее вышла Вивиан Мерсер – высокая, в строгом черном костюме, рыжие волосы уложены в элегантную прическу, на бледном лице – ярко-красные губы и холодные зеленые глаза. Ее появление было неуместным в этом пейзаже, как визит в морг в вечернем платье.
– Что здесь происходит? – спросила она, глядя на запыхавшихся детективов. Голос звучал неестественно спокойно, контрастируя с их состоянием. Дорожная пыль оседала на капот ее седана – и Людовик автоматически отметил, что на ее плечах не оседает ничего. Как утром – дождь.
– Мы нашли... нечто в доме. Похожее на вашего мужа, но... сильно измененного, – ответил Стен, запинаясь. Руки его дрожали, когда он взялся протирать очки.
Женщина замерла; идеальная осанка стала еще жестче. На мгновение он вздрогнул – может, от страха? удивление? – и тут же ушло, сменившись выражением, которое можно было принять за удовлетворение.
Глаза ее вспыхнули, на губах заиграла полуулыбка – улыбка, не трогавшая глаз, оставлявшая их холодными и оценивающими, как у хищника над добычей. Сейчас она пугала сильнее, чем существо в доме.
– Значит, процесс пошел... Я чувствовала, что это произойдет, – произнесла она с торжеством, указывая на дом.
Голос ее зазвучал странно, почти гипнотически. В нем звучало глубокое, почти религиозное благоговение, смешанное с отстраненностью экспериментатора над удавшимся опытом.
– О чем вы? При чем здесь ваш муж? – Людовик шагнул к ней. Инстинкт полицейского вопил об опасности, исходящей от этой женщины, – опасности более изощренной, чем от твари в доме. Рука сама легла на пистолет. – И кто та женщина на фотографии в спальне, миссис Мерсер? Та, что носит вашу прическу и чужое лицо?
Наклон головы. Три градуса. Пауза, отмеренная, как все в ней.
– О, теперь это уже не мой муж, – она скривила алые губы в презрительной гримасе, оставив второй вопрос лежать между ними, как оброненную перчатку. – Дориан был лишь носителем. Первым шагом. Он так и не понял истинной важности своей работы – видел лишь поверхность... науку. – Последнее слово она произнесла с явным презрением. – А теперь за ним пришли. Скоро придут и за вами, если продолжите копаться в том, чего не понимаете. Убирайтесь и забудьте это дело, если хотите жить.
Последняя фраза прозвучала с такой холодной уверенностью, что сомнений не осталось: это не пустая угроза.
Лицо ее было неестественно спокойным, только глаза горели. В них отражался свет заходящего солнца, придавая радужке почти нечеловеческое сияние. Не дожидаясь ответа, она села в машину и уехала.
Облако пыли медленно оседало в вечернем воздухе. Вдали крикнула ночная птица, и снова встала тишина – гнетущая, полная невысказанных вопросов.
Людовик докурил до половины, бросил окурок в гравий и придавил каблуком.
– Что теперь? – Голос Стена дрожал, но в глазах, кроме страха, была уже и решимость ученого перед неизведанным. Он машинально почесал забинтованное предплечье – под повязкой держался все тот же нездешний холод, никак не желавший согреваться.
– Теперь, – медленно произнес Людовик, и голос его отвердел, а во взгляде появился стальной блеск идущего по следу, – мы копаем глубже. Она сказала: «за ним пришли». – Он поправил поля шляпы и посмотрел на слепые окна особняка. – Мне вот интересно, Стен. Кто приходит за тварью, которую мы там заперли... и почему наша клиентка ждет их с таким нетерпением.