ПРОЛОГ

Сентябрь, 1992

Тишина в доме на Берч-стрит была абсолютной. Иезекииль Бейнрад методично вытирал лезвие. Он устранил брак в картине своей жизни: жену, её брата, двоих детей и даже сеттера Вернона. Картина была чиста. Безупречна. Но его лицо теперь висело в каждом полицейском участке. Холст был испорчен, и его следовало заменить.

Он нашёл доктора Элиаса Шмидта-Крюгера на заброшенной промышленной окраине. Дом был облупленным, но большим. Из окна первого этажа слабо светилась лампа. Иезекииль постучал. Дверь открыл сам доктор — мужчина лет шестидесяти с трясущимися руками и мутными, но всё ещё острыми глазами хирурга. От него пахло лекарствами и скотчем.

— Вам чего? Приёмные часы кончились, — хрипло произнёс Крюгер, пытаясь выглядеть сурово.
—Доктор Крюгер? Мне нужна консультация, — сказал Иезекииль нейтральным, почти вежливым тоном. — По специальному вопросу.
Его лицо было наполовину скрыто капюшоном.
—Я больше не практикую. Обратитесь в клинику.
—В клиниках нет необходимого оборудования для моей… проблемы.- поднимая голову, прошелестел внезапный гость -  А у вас, как мне сказали, есть частная лаборатория. Для сложных случаев.

Доктору на мгновение показалось, что язык у незнакомца двигался как у ящерицы...

Они смерили друг друга взглядом. В глазах доктора промелькнуло что-то — не страх, а скорее болезненный интерес. Он отступил, пропуская Иезекииля внутрь. Тот, поморщившись от запаха алкоголя, прошмыгнул в дом.

Гостиная была завалена медицинскими журналами и пустыми бутылками. Иезекииль не стал ждать приглашения сесть.
—Мне нужно новое лицо, — сказал он прямо, кладя на стол между ними толстую пачку банкнот. — Полная реконструкция. Анонимно.

Доктор Крюгер не дотронулся до денег. Он медленно опустился в кресло, его пальцы нервно барабанили по подлокотнику.Он подтянул к себе наполовину пустую бутылку и налил в стакан. Глаза нервно забегали, как ускоренные настенные часы .
—Вы не понимаете, с чем играете. Меня отстранили. Нет стерильных условий, нет команды, нет легальных имплантов. Риск заражения, некроза, уродства — выше семидесяти процентов. Это самоубийство.
И залпом осущил стакан с виски.
—Риск — моя забота. Ваша забота — результат, — Иезекииль положил вторую пачку рядом с первой.Лицо его под капюшоном ( которое он так и не снял ) оставалось в тени, хотя свет от лампы освещал всё пространство вокруг ... — Я изучил ваши работы, доктор. До ваших… проблем. Вы были художником. Мне нужен художник, а не конвейер. Я готов заплатить за эксклюзивность и молчание.

Доктору сново померещилось, что язык ночного гостя шелестел туда-сюда как у хладнокровного.

Жадность и профессиональная гордость боролись на лице старика с парализующим страхом.
—Полиция… если что-то пойдёт не так…
—Если что-то пойдёт не так, полиции будет не до вас. А если всё пойдёт правильно, — Иезекииль слегка наклонился вперёд, и доктор почувствовал  странный запах , исходящий от собеседника — у вас будет достаточно средств, чтобы исчезнуть и начать всё с чистого листа где угодно. Это шанс для нас обоих. Вы вернётесь к работе. Настоящей работе.

Это был ключевой аргумент. Иезекииль видел, как в глазах Крюгера гаснет последнее сопротивление. Старик не видел перед собой угрозу. Он видел спасение. Искупление. Шанс доказать, что он ещё что-то стоит.
—Двести тысяч, — выдохнул доктор. — Половина сейчас. Половина — когда снимут последние швы и вы посмотрите в зеркало.
—Принято, — Иезекииль отодвинул первую пачку к нему.

В этот момент в комнату неслышно вошла Молли — худая девушка лет двадцати с пустыми глазами. Она несла поднос, но застыла на пороге, почуяв напряжение.
—Моя ассистентка, — буркнул Крюгер, махом руки прогоняя её. — Она никому  слово не скажет.

Иезекииль лишь кивнул, впервые внимательно посмотрев на девушку. Он всё понял. Она была такой же частью этого подполья, как и оборудование в подвале.
Он быстро поднялся и пошёл к выходу.
- До скорого доктор !!!

Октябрь, 1992

Операционная в подвале была царством теней и острого света. Самодельный хирургический светильник выхватывал из тьмы стерильный стол, инструменты, кипятившиеся в скороварке, и бледное лицо Иезекииля. Доктор Крюгер, трезвый и сосредоточенный впервые за годы, дрожащими от возбуждения руками наносил разметку. Его пальцы помнили каждую мышцу, каждую косточку. Рядом, молча и эффективно, двигалась Молли, подавая инструменты. Её глаза избегали встречи с глазами пациента.

Первая сессия была посвящена носу. Доктор работал молча, лишь изредка бормоча себе под нос анатомические термины. Иезекииль лежал без наркоза. Когда лезвие коснулось хряща, его сознание зафиксировало не боль, а ряд последовательных ощущений: давление, резь, тупой звук рассекаемой ткани. Его нервная система регистрировала это как данные, а не как страдание. Но он знал, что должен реагировать. Он сымитировал сдавленный стон, сжал кулаки — аккуратно, чтобы не мешать работе рук доктора. Это была сложнейшая часть — игра в человечность.

Дни заживления он проводил в полумраке гостевой комнаты наверху. Молли приносила ему бульон и антибиотики. Она не задавала вопросов. Её молчание было полным, почти абсолютным. Иногда Иезекииль ловил на себе её взгляд — не любопытный, а оценивающий, будто она видела сквозь кожу  саму его нечеловеческую суть. И ей явно не нравился запах от него. Она часто морщила нос, подходя к нему и тихо чихала. Он решил, что это первая трещина в идеальной картине.

Вторая сессия — скулы. Доктор, ободрённый успехом первого этапа, разговорился. Он рассказывал о своих лучших работах, о знаменитостях, которых когда-то оперировал, о зависти коллег. Его голос дрожал от гордости.
—Искусство — вот что это, — бормотал он, вживляя крошечные титановые пластины. — Не медицина. Тебя перестают узнавать не тогда, когда меняют черты, а когда меняют суть черт. Я меняю суть.
Иезекииль молча слушал.Эти монологи были для него ценнее любой анестезии. Он впитывал интонации, ритм речи, мелкие самоуничижительные шутки доктора. Это была готовая легенда, биография, которой можно было притвориться.

Между операциями он наблюдал. Он видел, как страх в глазах Крюгера сменился болезненной одержимостью. Этот проект стал для старика смыслом, искуплением всех прошлых падений. Иезекииль понимал: доктор теперь привязан к нему сильнее, чем к деньгам. Он убил бы любого, кто попытался помешать операции. Это была идеальная зависимость.

Третья, финальная сессия — подбородок, губы, последние штрихи вокруг глаз. Напряжение в подвале достигло предела. Крюгер работал как одержимый, его руки больше не дрожали. Перед самым началом он сделал паузу, глядя на своё отражение в полированном лезвие.
—Зачем? — тихо спросил он, не глядя на пациента. — Ты же… не чувствуешь. Я вижу. Ты играешь. Зачем тебе это, если боль для тебя — ничто?
Иезекииль медленно повернул к нему голову.Его взгляд, лишённый всякой симуляции, был пуст и тяжек, как свинец.
—Я не хочу чувствовать боль, доктор. Я хочу, чтобы моё лицо не вызывало её у других.

Доктор замер, и в его глазах мелькнуло что-то вроде ужасающего прозрения. Он понял, что создаёт не просто нового человека. Он создаёт пустоту, идеальный сосуд для чего угодно. Он кивнул и продолжил работу, но его движения стали резче.

День Х. Декабрь 1992 г.

Бинты снимали в гостиной, при дневном свете. Молли осторожно разматывала последний слой марли. Доктор Крюгер стоял рядом, затаив дыхание, с трясущимися от нервного срыва руками. Когда последняя полоска ткани упала, Иезекииль подошёл к старому трюмо.

В зеркале смотрел незнакомец. Приятное, ничем не примечательное, абсолютно правильное лицо. Лицо соседа, коллеги, случайного прохожего. В нём не было ни тени Иезекииля Бейнрада. Он попытался улыбнуться. Уголки новых губ медленно поползли вверх, складываясь в чужую, отрепетированную улыбку. Она не дотягивала до глаз, которые остались прежними — спокойными и пустыми, как два тёмных озера.

— Безупречно, — прошептал доктор Крюгер. В его голосе звучала гордость, облегчение и глубокая, всепоглощающая усталость. — Я сделал это. Я смог. Я вернулся.
—Да, — тихо согласился Иезекииль, всё ещё изучая отражение. — Вы вернулись, Доктор.

Он повернулся. Его движение было обманчиво плавным. Рука метнулась к инструментальному чемоданчику, стоявшему на столе. Вспышка хирургической стали. Доктор Крюгер даже не успел понять. Он только ахнул, когда лезвие скальпеля рассекло ему горло по идеально знаемой анатомической линии — быстро, глубоко, без жестокости, с чисто техническим совершенством. Старик рухнул на ковёр, захлёбываясь больше удивлением, чем кровью. Это была не месть. Это была первая коррекция новой картины. Свидетель устранён.

На пороге застыла Молли. В её руках упал поднос со стаканами, грохот разнёсся по дому, но она не побежала. Она смотрела на этого человека с новым лицом своими огромными, пустыми глазами. В них не было страха. Была лишь глубокая, окончательная печаль, будто она всегда знала, что финал будет именно таким. Она даже кивнула, почти невидимо, как бы соглашаясь с неизбежным.

Это покорность оскорбила его больше, чем крик. Она отказывалась играть свою роль в его сценарии — роль жертвы, борющейся за жизнь. Она принимала смерть как данность. Это нарушало порядок.

Ему понадобилось три точных, быстрых движения, чтобы исправить и эту ошибку. Он действовал без злобы, с холодной эффективностью. Когда всё было кончено, он навёл идеальный порядок. Убрал инструменты, поправил скатерть на столе, задернул шторы. Он взял вторую половину денег, но оставил на видном месте толстую пачку — как будто платя за беспокойство. Он не взял ни документов, не придумал имени. Лицо было готово, а личность — нет. Её можно будет сконструировать позже, тщательно, как инженерный проект.

Перед уходом он ещё раз посмотрел в зеркало. Незнакомец смотрел на него в ответ. Никаких вопросов. Никаких подозрений. Чистый холст.

Он вышел в осеннее утро. Его новое, ничем не примечательное лицо не привлекло бы внимания самого пристального полицейского. Его прошлое осталось в доме с задернутыми шторами. Он был свободен.

Иезекииль Бейнрад ступил в новый мир. Ему предстояло выбрать имя, биографию, город. Найти новую картину, которую можно было бы довести до идеала. А если в ней окажется брак… он знал, как его устранить.