Глава 2. Купол

Проснулся я от того, что ладони горели.

Горели изнутри, тонким покалыванием, будто я всю ночь продержал их на радиаторе. Я лежал в спальном мешке, пристегнутый к стене двумя ремнями, и смотрел в потолок каюты, где фальшивый океан мерно катил фальшивые волны. Во сне я только что стоял на чем-то прозрачном и теплом, упираясь в это прозрачное ладонями, а под ногами, очень далеко внизу, лежал город из стекла и бетона. Башни в нем уходили в облака. Воздух был густой и влажный, с привкусом металла на языке. Я проснулся, потому что чей-то голос, не мужской и не женский, сказал мне на ухо: «Пора».

Часы показывали три сорок утра по корабельному времени. Утра здесь не бывало. Станция делала виток за девяносто минут, и за сутки мы успевали прожить шестнадцать закатов и шестнадцать рассветов, так что мой организм давно бросил разбираться, когда ему спать. Мы ложились по расписанию, кусками по четыре часа, и спали урывками, не всегда вовремя. Мне уже третий раз за неделю снилась Земля, но какая-то незнакомая: другая, постаревшая, застроенная башнями, с летающими машинами странных форм. Я вставал с ощущением потери, будто часть меня уже побывала там и теперь скучала по тому месту, а сюда, на станцию, вернулась нехотя.

Иногда накатывало и простое одиночество. Я лежал и думал, что подопытная мышь, в общем, устроена лучше меня: у нее хотя бы есть колесо и знает, что за стеклом лаборатория. А мы неслись в металлической банке над океаном, и ближайший человек, которого я мог бы обнять, жил в четырехстах километрах под нами и, вероятно, спал.

Впрочем, банка была населена. Это спасало.

По вечерам, когда работа кончалась, в куполе собиралось человек шесть-семь. Никто никого не звал. В двадцать ноль-ноль кто-нибудь говорил «пойду гляну на нашу голубую», и через десять минут вдоль изогнутого стекла уже висели кружки с чаем, а над кружками хозяева. Земля лежала внизу огромная, как открытая ладонь. С границы ночи вспыхивали города, мелкие, как рассыпанная соль, а над лесами тянулись оранжевые дуги пожаров.

Разговаривали там странно. О работе молчали: ее оставляли за дверью, как мокрые ботинки. Кто-нибудь ронял фразу и не ждал ответа. Остальные делали вид, что не расслышали. Алина, глядя на уходящую под нас Африку, могла сказать: «В детстве я пообещала отцу дойти до Луны». Джон отвечал: «Дойдешь, у нас по плану». Маркус, висевший вниз головой и, кажется, не замечавший этого, бормотал про эффект обзора: видишь синюю точку в черноте, и вся бухгалтерия жизни съеживается до размеров точки. На этом разговор кончался. Здесь можно было бросить в воздух что угодно и не отвечать за сказанное. Я оценил это на второй неделе.

– Заметили, что купол тише, когда выговоришься? – Лекс постучал ногтем по стеклу, и звук вышел глухой, как по дереву. – Будто впитал и переваривает.

– Ты месяц думаешь, что тостер тебя не любит, – буркнул Маркус.

Он не смотрел на Лекса. Он смотрел в свою кружку, давно пустую, и не убирал ее. В куполе стало так тихо, что слышно было, как под полом гудит вентиляция.

Свободные минуты ноги сами несли меня к смотровой. Возвращаться оттуда в сектор с восемью десятыми g было каждый раз как из отпуска на работу: пол под ногами, кружка на столе, а не рядом с лицом.

Самым теплым местом станции были оранжереи. Несколько больших кают отдали под зеленые залы, и когда становилось особенно тоскливо, я приходил туда, пристегивался к перилам и дышал. Пахло мокрой землей, листвой и слегка химией от подкормки. Карликовые яблони тянулись к искусственному свету, узловатые, корявые, с плодами размером с ноготь. Елена, ведущий биолог, ходила между рядов с планшетом и что-то бормотала.

– Автономная биосфера, – сказала она, не оборачиваясь. – Получится здесь, получится и на корабле к звезде. Пока получается только помидор, но начинаем с малого.

Она сорвала листок и растерла его в пальцах. Запах пошел резкий, острый, домашний. Самое важное место на станции, подумал я, а по вечерам мы все идем в другое.

В то, что со стеклянным куполом.

О куполе ходили слухи. Кто возвращался с орбиты, рассказывал вполголоса, что рядом со стеклом с человеком что-то делается: сначала смутное волнение, потом желание положить на поверхность ладонь и постоять. Кто-то видел, как на солнце материал начинает светиться мягким голубым. Психологи на Земле списывали все на изоляцию. Психологи вообще все списывали на усталость.

Спросил я у Джона. Поймал его в переходе между секциями, у панели со схемой.

– Слышал разное про купол, – начал я как можно небрежнее. – Про свечение. Что при касании что-то чувствуешь.

Скулы у командира напряглись на долю секунды. Взгляд ушел в сторону, как у человека, услышавшего свое имя в чужом разговоре.

– Космос по-разному действует на психику, – сказал он ровным голосом, каким читают инструкцию. – Изоляция, ритмы, нехватка раздражителей. Люди видят то, чего нет. Это статистика.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Командир, который отвечает по инструкции, врет либо себе, либо мне, либо обоим сразу.

Про сам материал знали все. «Элизиум» вырастили в лаборатории Ганса Кронсуа: стекло без единого изъяна, прозрачность почти сто процентов. Смотришь сквозь такой купол, и кажется, что перед тобой ничего нет, а Земля висит прямо в комнате. Мне от этого становилось не по себе, как в пустом лифте ночью.

Алина объясняла мне «элизиум» долго и с удовольствием, стоя в лаборатории и рисуя пальцем на прозрачной панели.

– Метаматериал с программируемой структурой. В решетке сидят квантовые точки, и каждая работает как маленькая линза. Все вместе они что-то вроде составного глаза.

– Как у насекомого?

– Только на порядок сложнее. Каждая линза сама решает, сколько света пропустить и какой цвет убрать. Затемняется, если слепит солнце. Собирает лучи обратно, если нужна четкость. – Она понизила голос, хотя в лаборатории никого не было. – А самое странное, что материал обучается. Подстраивается под то, что через него проходит, и запоминает удачные режимы.

– Звучит как описание разумного существа, – пошутил я.

Алина не улыбнулась.

– Иногда мне кажется, что так и есть. – Она стерла схему ладонью.

Я решил, что она шутит в ответ. Теперь не уверен.

Ни слухи, ни Джон не отучили экипаж от купола. Он служил у нас комнатой отдыха, психологом и, если честно, исповедальней. Поздно вечером я проходил мимо смотровой и видел одинокие силуэты: кто-то сидел, прижавшись лбом к стеклу, кто-то вполголоса говорил в пустоту.

Однажды в круглом окне двери я увидел Маркуса. Он стоял спиной ко мне и держал ладонь на стекле так, как кладут руку на плечо человеку, которому только что сообщили дурную новость. Губы шевелились. Я разобрал одно слово, «дочка», и отступил. Тот, кто называл любое чувство «параметром», просил стеклянную стену о чем-то, и мне было неловко за нас обоих. Два дня я отводил глаза, когда встречал его в коридоре.

В тот вечер я впервые пришел в купол один. При экипаже мы висели у самого стекла, но никто его не касался, как будто перед нами экспонат с табличкой «Руками не трогать». Теперь смотровая открылась передо мной, как распахнутое окно в мир без стен: сфера метров десять, стекло на двести семьдесят градусов, и везде, кроме пола, только Земля, звезды и черное пространство, в которое хотелось шагнуть. Пять минут я висел у порога и убеждал себя, что взрослый специалист не боится стекла. Убедил не до конца. Оттолкнулся, подлетел к поверхности и вытянул руку. Помедлил. Коснулся.

Стекло было теплым.

Теплым, как ладонь. Как кожа. Это было настолько неожиданно, что я едва не отдернул руку. Под пальцами прошла мелкая дрожь, слабое покалывание, которое поднялось от кончиков к запястьям, а потом, как слабый ток, прошло по всему телу. Не больно. Скорее, будто кто-то очень осторожно дотронулся до меня изнутри: здравствуй, ты здесь, я тебя слышу.

Я отдернул руку. Сердце стучало тихо и часто. Я вгляделся в поверхность и на мгновение увидел, что в глубине материала движутся крошечные светящиеся точки, как искры от костра, которые уходят вверх. Моргнул. Искры пропали.

«Коснись меня», – сказало что-то в голове. Это были не слова. Желание, ровное и простое, как желание сделать вдох. Я закрыл глаза. Ладонь сама вернулась на стекло, и я представил себя песчинкой на склоне огромного бархана, одной из миллиардов, ничем не хуже и не лучше остальных. От этой мысли стало спокойно, так спокойно, как не было со дня отлета.

Мысли расползались. Они больше не помещались в голове: выходили через виски, растекались по смотровой, обнимали станцию, Землю, звезды. Все стало одним целым, огромным, дышащим, и я тоже был им.

Я не знаю, сколько это продолжалось. Минуту, час, ночь. Очнулся от прикосновения к плечу.

– Ты в порядке? – Лекс говорил тихо и очень серьезно, без единой шутки. – Я тебя четыре раза окликнул. Ты стоял как в трансе.

– Да, все нормально. – Я заставил свой голос звучать буднично. – Просто задумался.

Лекс перевел взгляд на купол и обратно, задержав его на моих ладонях.

– Ты не первый, – сказал он негромко. – Что-то там происходит. С ним. Или с нами через него.

Он отвернулся первым. Я заметил, что перед этим он посмотрел на купол так, как смотрят на человека, с которым поссорились и хотят помириться.

Ночью в каюте я долго разглядывал ладони под лампой. Линии, ссадина, старый шрам. Ничего. Я даже понюхал пальцы: пахло мылом. Рассказывать было некому и нечего: «потрогал стекло, оно теплое» звучит как заявка на визит к психологу. Я решил считать все усталостью. Решение продержалось до двадцать пятого мая.

Прошел месяц, и невесомость перестала быть врагом. В первые дни я бился о стены рубки, как шмель в банке, и вертелся вокруг собственной оси, а Лекс снимал это на видео и присылал мне ночью с подписью «Рождение звезды». Теперь я отталкивался от поверхностей ровно настолько, чтобы попасть в нужное место, и мог поймать в воздухе кружку, не пролив ни капли. Тело привыкло. С головой было сложнее. Сны наладились, а вот содержание их осталось прежним: те же башни, те же облака и голос, который каждую ночь говорил мне одно слово. Проснувшись, я никак не мог вспомнить какое.

Двадцать пятого мая с самого утра не заладилось электричество. Свет в коридорах моргал, лабораторные приборы перезагружались по два раза за смену, и Маркус ходил по станции с лицом человека, у которого второй день болят зубы.

К обеду в лаборатории в самый неподходящий момент перезагрузился микроскоп, и трехдневная серия сканов слетела вместе с образцом на столике. Я стоял и смотрел на пустой экран с той особой тоской, которую знает только человек, потерявший три дня работы. Лекс заглянул через плечо и сказал вполголоса: «Солнце так аккуратно не пакостит».

– Солнечная активность, – бурчал Маркус, склонившись над мониторами. – Вспышки класса X идут одна за другой. Я такого не помню лет десять.

– А если это не Солнце? – Алина ткнула пальцем в график энергопотребления на экране. – Посмотри, перед каждым провалом скачок в секторе купола. Каждый раз. Как по часам.

– Совпадение, – отрезал Джон, не отрывая взгляда от планшета. – Защитные системы купола реагируют на радиацию. Дальше.

Слово «дальше» Джон сказал слишком быстро. Человек, у которого все под контролем, так не торопится. В его голосе проскользнул страх, короткий, как искра, и в следующую секунду командир уже давал распоряжения по расписанию.

После обеда у меня выдалось окно, и я, как всегда, пошел в купол. Никого. Приглушенный свет, тихий гул, Земля внизу. Мы висели над Россией, над огромным зеленым полем лесов, реками, что блестели, как царапины на стекле.

Земля мигнула.

Именно так: подмигнула мне яркой вспышкой отраженного света. Я решил, что это блик, и повернулся уйти, но вспышка не погасла. Она растянулась в тонкую светящуюся сетку, которая поднялась из самой атмосферы, а не с поверхности, и накрыла весь видимый диск, как ячейки огромной паутины. Геометрия была слишком правильной, чтобы быть природной.

Я моргнул. Сетка исчезла.

Ладонь опять коснулась купола сама: я даже не заметил, как поднял руку. Стекло было холодным, обычным, и я успел подумать «ну вот, ничего», а потом «элизиум» взорвался.

Оранжевое, алое, багровое ударило со всех сторон, закружилось под тихое гудение, как под мелодию, которую слышишь только ты. Краски не просто мелькали. Они двигались, как живые, вливались друг в друга и расходились, вытягивая из себя новые узоры: сложные, мелкие, фрактальные, повторяющие сами себя до бесконечности. В этом было что-то осмысленное. Язык. Не человеческий, не земной, но язык, обращенный ко мне.

От неожиданности я закрыл глаза ладонью. Когда открыл, свечение погасло, а Земля лежала внизу такая же спокойная, синяя и беззащитная.

«Усталость, – подумал я. – Вот и мерещится».

Но в груди осталось то самое непонятное, тяжелое чувство, похожее на предчувствие, только сильнее, почти болезненное: часть меня уже знала, что будет дальше, и кричала изнутри, пытаясь докричаться, остановить. Я не слушал. Я привык объяснять все, что видел. Оптическая иллюзия? Галлюцинация? Статическое напряжение? Короткое замыкание в панели?

– Да, замыкание, – сказал я вслух, как делаю, когда остаюсь один. – Надо проверить панель управления и датчики.

Гудение вернулось. Тонкое, электрическое, оно поднималось из самого стекла, набирало силу и перешло в низкий вибрирующий резонанс, от которого задрожали стены смотровой. Купол начал мерцать, как северное сияние: волны голубого света пробегали по нему сверху вниз и собирались в пульсирующие узлы. В глубине мерцали крошечные окна в другие миры, наполненные сияющим светом.

Сердце колотилось. Одна половина меня кричала: «Беги! Зови людей!» Вторая, глубже и тише, говорила: «Смотри. Это для тебя».

Потом я увидел то, что было под нами.

Мы должны были пролетать над центральной частью России. Но под нами не было леса. Вся земля до горизонта была покрыта сооружениями из бетона и металла, поднимающимися на сотни метров, соединенными подвесными мостами и транспортными тоннелями. Они напоминали ульи, огромные, серые, срощенные в один. Между ними шныряли крошечные точки, от одноместных дронов до платформ размером со стадион, вычерчивая в воздухе трехмерную сеть. Над мегаполисом парили острова с деревьями и озерами на плоских спинах. А у самого горизонта, там, где кончалась кривизна планеты, стояла башня, уходящая за облака, окруженная светящимися кольцами.

«Это будущее, – мелькнуло в голове. – Или параллельный мир».

Ладонь все еще была на куполе. Я нажал сильнее, не думая, скорее, чтобы почувствовать твердое. Но твердого не было. Рука провалилась в стекло по самое запястье и оказалась в теплом, едва заметном сиянии.

Я отдернул ее так, что ударился локтем о переборку. Ладонь была на месте, целая: костяшки, шрам от паяльника, ссадина от челнока. Только в кончиках пальцев осталось электрическое покалывание.

Твердые тела не проходят сквозь друг друга. Это первое, чему учат в школе, и последнее, что забывают. Я твердил это, как молитву, но какая-то часть меня уже тихо согласилась: значит, что-то другое. Купол не стена. Купол дверь.

Я ученый, сказал я себе. Если мне достался шанс увидеть то, чего никто не видел, я не имею права отступить только потому, что страшно. Рациональная часть тут же возразила: а если ты не сможешь вернуться? Если это смертельно? Я стоял, слушая обе, и вдруг понял, что слышу еще один голос, похожий на голос Стивена, тот самый, с тем же придыханием, которое было у него в коридоре космодрома.

«Прежде чем что-то трогать, подумай, стоит ли…»

Я запнулся. Он ведь не договорил. Он хотел мне что-то объяснить, а я так и не спросил. И вернулся он с орбиты. Возможно, как раз с этой станции.

Голос ждал, что я скажу сам. Я не сказал.

Я поднес руку к куполу. Помедлил секунду. Потом, задержав дыхание, толкнул. Ладонь вошла сквозь стекло, как в воду, и по руке разлилось тепло. Оттуда, с той стороны, потянуло легким ветерком, полной противоположностью стерильному воздуху станции: пахло озоном, нагретым металлом и чем-то кислым, вроде старых батареек. Город внизу переливался огнями и жил своей непонятной жизнью.

Я замешкался. Часть меня цеплялась за станцию, за койку с фальшивым океаном, за помидоры Елены. Часть тянула вперед.

– Будь что будет, – сказал я вслух и шагнул.

Мир сначала померк, потом исчез вовсе. Я не падал и не летел, я просто перестал иметь границы. Тело растворилось в чем-то темном, вязком, безвременном, а мысли остались: они плавали отдельно, как рыбы, которых выпустили из аквариума. Ни верха, ни низа, ни собственного дыхания: я попытался вдохнуть и понял, что нечем и незачем. Паника не пришла, потому что паниковать было нечем: тело осталось где-то позади, как плащ на забытой вешалке. Сколько это продолжалось, минуту, час, вечность, я не знал.

В этой темноте я ощутил присутствие. Кто-то наблюдал за мной. С любопытством, а еще, кажется, с чем-то похожим на жалость.

«Кто ты?» – спросил я, не размыкая губ.

Ответа словами не пришло. Вместо него в голове стали проступать образы: планета, окутанная сетью света. Странные сооружения на орбите. Люди, подключенные к каким-то устройствам, лежащие рядами. Два мира, разделенные тонкой невидимой чертой, один яркий, другой настоящий. И я сам: на «Ковчеге», в куполе, в стекле, в чужом городе.

Потом пришла боль.

Она началась в висках, острая, пульсирующая, и растеклась по всему телу, так, что каждая клетка, кажется, разрывалась и складывалась заново. Тьма сменилась белой вспышкой, а следом на меня обрушились звуки, запахи, вкусы, прикосновения, все сразу, без фильтров, без меры. Я кричал, но не слышал себя.

Потом наступила твердость.

Я лежал на чем-то жестком и шершавом, теплом, как капот машины после дороги. Город гудел низко и ровно, как трансформаторная будка размером с квартал. Легкие жадно хватали воздух, тяжелый, влажный, с металлическим привкусом и примесью чего-то химического, от чего першило в горле. В ушах звенело. Перед глазами плавали цветные пятна. Я лежал на спине и смотрел в серое небо, затянутое густой пеленой смога, а над краем неба вздымались колоссальные здания.

«Я здесь, – подумал я. – В будущем. Правда».

Я сел, потом встал. На мне был обычный станционный комбинезон, синий, с нашивкой «Ковчега» на груди. Никакого скафандра, никакого шлема. Я стоял посреди чужого города в домашней одежде и, кажется, потерял ботинок. Нет, ботинок был на месте, просто пальцы на ногах так дрожали, что я не мог их почувствовать.

Вокруг сновали люди. Или существа, похожие на людей. Облегающие комбинезоны серебристых и черных тонов, у одних на висках блестели металлические диски, у других под кожей тянулись тонкие светящиеся линии, как жилки под листом. Идти в толпе было как идти по реке: они обтекали меня, не задевая и не глядя. На стенах домов висели потухшие рекламные панели, и только одна еще крутила выцветшую картинку: пляж, пальмы, улыбка. Под ней на ступеньке сидел человек в сером и смотрел в стену не мигая, и из уголка его рта тянулась тонкая ниточка слюны. Я обошел его по дуге, как обходят спящую собаку.

Я шагнул навстречу первому.

– Простите! Пожалуйста, вы не скажете…

Человек прошел мимо. Не отвернулся, не ускорил шаг, просто прошел, как проходят мимо фонарного столба. Я схватил за плечо второго, женщину лет сорока с пустыми, затуманенными глазами. Она шла дальше, а плечо в моей руке двигалось, как плечо манекена. Я размахивал руками перед лицами, кричал, наступал на ноги. Ничего.

Тело сработало раньше головы: ладони стали мокрыми, в груди похолодело, дыхание пошло часто и мелко. Я невидим. Я умер и не заметил. Что-то пошло не так при переходе, и теперь я существую в какой-то промежуточной фазе, призрак, которого никто не увидит, не услышит, не пожалеет.

Только один раз, когда я проходил вплотную, какой-то мужчина вздрогнул и потер шею, будто по ней потянуло сквозняком.

Я стоял на перекрестке чужого города, среди чужих людей, и мне захотелось сесть на землю и разреветься, как в детстве, оттого что никто не смотрит. Я присел на корточки у стены и обхватил колени. Так сидят дети, потерявшиеся в универмаге: им кажется, что если не двигаться, взрослые найдут сами. Мама, разумеется, не пришла. Ближайшая мама, судя по всему, осталась в другом столетии.

Тут я услышал жужжание.

Сначала подумал, что это мухи. Но звук приближался, набирал высоту, и над головами прохожих показался маленький металлический шар с выдвижными манипуляторами и множеством глазков-сенсоров. Он летел, повернувшись ко мне центральным окуляром, и, в отличие от людей, смотрел именно на меня. Механические «зрачки» сузились, фокусируясь.

Я замер.

Дрон завис на расстоянии вытянутой руки, оценивающе, как продавец на рынке смотрит на нового покупателя. Я попытался обойти его, схватил за рукав очередного прохожего, и тот отшатнулся, глядя куда-то поверх моей головы. Губы его сложились в слово. Я едва услышал его:

– Незарегистрированный…

Он сказал это без злобы, почти без интереса, как называют неполадку на линии. Слово повисло между нами. Незарегистрированный. В какой системе? Кем? И почему он все-таки почувствовал меня, если не видел?

Дрон издал серию тихих щелчков и писков, похожих на код. Из корпуса выдвинулся тонкий щуп с крошечной линзой на конце. Он медленно приблизился к моему лицу, и я невольно отшатнулся, но то, что он реагирует на меня, было единственной хорошей новостью за последние минуты.

– Пожалуйста, помогите, – сказал я, чувствуя себя полным идиотом. Я специалист по квантовым материалам, и я разговариваю с летающим мячиком. – Я не знаю, где я. Я не понимаю, что происходит.

Дрон помолчал. Потом издал мелодичную трель, чуть отлетел и завис, глядя на меня, как собака у двери, которая уже надела поводок.

Он звал меня за собой.

Идти было некуда, кроме как вперед. Я сделал шаг. Потом еще один. Дрон плавно поплыл впереди, над головами людей, которые продолжали идти мимо меня и сквозь меня. Единственный, кто увидел меня в этом городе, был железный шар.

Я пошел за ним.