# Жена по завещанию (фрагмент)

Инга Морозова

Кабинет нотариуса пахнет пылью, дубом и чужими деньгами. Зелёная лампа, тяжёлые панели, сургучная печать на конверте — и два человека по разные стороны стола, которые видят друг друга впервые в жизни.Артём Ворожцов приехал вступить в наследство: заводы, холдинг, имя отца. Вместо этого он слышит условие, от которого хочется рассмеяться или разбить окно. Империя достанется ему только вместе с женой. Не любой. Вот с этой — с незнакомой девушкой в дешёвом пальто, которая сама не понимает, что она здесь делает.Соня Гринёва пришла на встречу, думая, что речь о старом долге её матери. Она не собиралась выходить замуж за человека, который смотрит на неё как на строчку в договоре. Год. Контракт. Отдельные спальни. Никаких чувств — так они договорились, и оба почти поверили.Но покойный старик знал что-то, чего не знают они. И каждый пункт завещания оказывается ловушкой, расставленной с любовью.Сколько выдержит договор, если люди в нём начинают дышать в такт? 16+

# Жена по завещанию. Инга Морозова

## Глава 1. Сургучная печать

Курьер пришел в среду, в самый час пик, когда у стойки стояло человек двенадцать и молоко кончалось на каждой второй порции.

— Гринева Софья Андреевна?

— Это я. Секунду.

— Мне под роспись.

— Мне тоже много чего надо, — сказала Соня, не поднимая головы от питчера. — Кир, прими у человека.

— Лично адресату, — сказал курьер тоном, который выучил на инструктаже.

Соня выругалась про себя, выпустила пар, вытерла руки о фартук и расписалась в планшете чужой корявой ручкой.

Конверт был плотный, кремовый, с тиснением, и весил он как-то не по-конвертному. Соня сунула его в карман фартука и забыла о нем до половины восьмого вечера, потому что в четверг привозили зерно, а мойка опять текла.

Вскрыла она его уже на улице, под козырьком, сидя на перевернутом ящике.

«Уважаемая Софья Андреевна! Прошу Вас явиться 12 февраля к 11:00 по адресу: Большая Морская ул., д. 18, каб. 4, для участия в оглашении завещания Ворожцова Николая Аркадьевича. Присутствие обязательно. Нотариус П. С. Пахомов».

Кира читала через плечо, дыша ей в ухо.

— Гринь.

— Что.

— Тебе наследство.

— Мне долг, — сказала Соня. — У мамы был долг. Перед каким-то Ворожцовым. Она мне про него один раз сказала, и то в больнице, когда уже путала слова. Он умер, теперь наследники будут собирать по списку.

— С тиснением? — Кира потрогала конверт. — Гринь, долги так не собирают. Долги собирают эсэмэской «уважаемый клиент».

— Значит, богатые долги.

— Ты пойдешь?

— Пойду, — сказала Соня. — Мне за это спокойнее будет. Отдам, что смогу, попрошу рассрочку, и все.

Она сама не поверила ни одному своему слову.

Хостел на Разъезжей был чистый, дешевый и совершенно неподходящий для того, чтобы там жить дольше двух недель, а Соня жила третий год.

Комнату на Лиговском пришлось отдать сразу после похорон, вместе с маминым пианино и сервизом, который никто не покупал две недели, а потом купили за девятьсот рублей вместе с коробкой. Из всего этого получилось четыреста тысяч, и они ушли в счет долга, и долг после этого стал четыре миллиона двести вместо четырех шестисот.

Утром двенадцатого февраля Соня встала в шесть и полчаса отмывала рукав.

Пятно от кофе было свежее, вчерашнее, посаженное на бегу, и она замывала его в общей раковине хозяйственным мылом, и, конечно, только размазала: получилось не пятно, а разводы, и это было хуже.

Пальто было серое, купленное на распродаже три зимы назад. Другого у нее не было.

В восемь она стояла на кухне и пила чай с девушкой-курьером из соседней комнаты, которая жаловалась на приложение, а Соня кивала и думала о том, что мама так и не сказала, откуда взялся этот долг.

«Мам, — думала она. — Ну хоть теперь-то скажи».

Мама молчала уже три года.

В кабинете нотариуса Пахомова пахло так, как пахнет только в местах, где сто лет подряд решают чужие судьбы: старой бумагой, воском, мастикой для дуба и чем-то неуловимо кислым, то ли чернилами, то ли чужим страхом.

Соня Гринева сидела на краешке стула и старалась не смотреть на свои руки. Руки ее выдавали. Ногти были обкусаны до мяса, а на левом рукаве пальто, того самого, серого, темнели утренние разводы.

Зеленая лампа под абажуром бросала на стол круг мутного света. Все остальное в комнате тонуло в коричневом полумраке. Дубовые панели поднимались до потолка, как борта корабля.

— Еще минуту, — сказал нотариус, не поднимая глаз. — Второй наследник опаздывает.

— Я не наследник, — быстро сказала Соня. — Меня пригласили. Я думала, это по поводу маминого долга. У нее был долг перед... перед Ворожцовым.

Пахомов наконец посмотрел на нее поверх очков. Взгляд у него был как у врача, который уже знает диагноз и решает, с чего начать.

— Софья Андреевна, — сказал он мягко, — сядьте поудобнее. Вам будет некомфортно.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Пахомов. — Я работаю сорок лет и научился предупреждать. Люди легче переносят плохие новости, если им сказали, что новости будут плохие.

Соня хотела спросить что-то еще, но дверь открылась.

Она обернулась, и первое, что она подумала, было глупое и совершенно неуместное: «Господи, какой дорогой у него костюм».

Мужчина вошел так, как входят в помещения, которые им принадлежат. Темно-синий пиджак сидел на нем, будто его сшили прямо на теле. Волосы влажные: на улице шел дождь. Лицо жесткое, скулы резкие, и глаза светлые, холодные, обведенные тенями бессонницы.

— Прошу прощения, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Пробки на набережной.

Он сел напротив. Между ними был стол шириной в полтора метра и целая жизнь.

— Артем Николаевич, — кивнул нотариус. — Знакомьтесь. Софья Андреевна Гринева.

Он повернул голову. Скользнул по ней взглядом, по пальто, по разводам на рукаве, по обкусанным ногтям, и Соня физически почувствовала, как ее оценили, взвесили и отложили в сторону.

— Очень приятно, — сказал он тоном, который означал ровно обратное. — Пал Сергеич, у меня совет директоров через час. Давайте по существу.

— По существу, — согласился Пахомов.

Он выдвинул ящик и достал конверт. Плотный, кремовый, перевязанный шнуром. На месте узла темнела бордовая клякса сургуча с оттиском: птица с расправленными крыльями.

Соня не знала, почему у нее вдруг похолодели пальцы.

— Николай Аркадьевич составил это завещание за четыре месяца до смерти, — сказал нотариус. — В здравом уме и твердой памяти, что подтверждено медицинским заключением, копия приложена. Он предвидел, что вы будете оспаривать, Артем Николаевич. Поэтому подстелил соломки везде.

— Как трогательно, — сказал Артем. — Отец до последнего дня заботился о том, чтобы мне было неудобно.

— Он вообще был предусмотрительный человек, — заметил Пахомов. — Иногда до неприличия.

Треснул сургуч. Звук вышел неожиданно громкий, как выстрел в вате.

Пахомов развернул лист. Откашлялся. И начал читать, ровно, без выражения, как читают приговоры.

Сначала шли обычные вещи. Особняк на Мойке. Дом в Комарово. Коллекция часов, в том числе напольные, тысяча восемьсот девяностого года, «которые прошу не чинить». Гараж. Доли в двух логистических компаниях.

Соня перестала слушать где-то на третьей минуте: цифры были такие, что переставали быть цифрами и становились абстракцией, вроде расстояния до Луны.

Она смотрела на зеленую лампу и думала, что у мамы в школе искусств стояла такая же, только с трещиной на абажуре, и что все это какая-то ошибка, и что через двадцать минут она вернется в кофейню и Кира скажет: «Ну что, миллионерша?»

А потом нотариус сделал паузу.

— «Контрольный пакет акций холдинга „Ворожцов и партнеры“, включая семьдесят два процента голосующих акций, я завещаю моему сыну, Ворожцову Артему Николаевичу, при соблюдении следующего отлагательного условия».

Артем чуть подался вперед. Впервые за все время он перестал выглядеть скучающим.

— Семьдесят два, — сказал он. — У него было восемьдесят.

— Читаю дословно, — ответил Пахомов. — Семьдесят два.

— А остальные восемь?

— В завещании о них ни слова.

Артем откинулся назад и постучал пальцем по подлокотнику. Один раз.

— Продолжайте.

— «Условие вступления в наследство, — читал Пахомов, — заключение моим сыном законного брака с гражданкой Гриневой Софьей Андреевной, тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения, в срок не позднее шестидесяти дней с момента оглашения настоящего завещания, и сохранение указанного брака в течение не менее чем одного календарного года с момента регистрации».

Тишина.

Полная, ватная, оглушительная.

Соня услышала, как за окном по жестяному карнизу барабанит дождь. Как где-то в коридоре гудит лифт. Как у нее самой стучит в висках.

— Что, простите? — сказала она.

Голос вышел чужой, тонкий.

Артем медленно повернул голову. И вот теперь он посмотрел на нее по-настоящему. Не как на пальто с пятном. Как на человека, который только что вошел в его жизнь и наступил ей на горло.

— Кто вы такая? — спросил он тихо.

— Я... — Соня сглотнула. — Я никто. Я работаю в кофейне. На Марата. Я вашего отца в глаза не видела.

— В глаза не видели, — повторил он.

— Клянусь.

— Софья Андреевна, у вас в кармане что?

Соня машинально посмотрела вниз. Из кармана пальто торчал уголок бумажки: чек за проезд.

— Чек, — сказала она.

— Двадцать восемь миллиардов, — сказал Артем, и в его голосе не было ни капли крика, только жуткая ровная вежливость, — и вы «никто». Знаете, Софья Андреевна, за такие деньги люди обычно готовятся к разговору лучше. Хотя бы пальто новое покупают.

Соня почувствовала, как краска заливает шею. И почувствовала кое-что еще: злость, острую, чистую, звенящую.

— А знаете что, — сказала она и встала. Стул скрипнул. — Мне не нужны ваши деньги. И вы мне не нужны. Всего доброго.

— Софья Андреевна, — сказал нотариус. — Сядьте, пожалуйста.

— Зачем?

— Затем, что там есть второй пункт. Он касается лично вас.

Она замерла на полпути к двери.

Пахомов поправил очки. Дождь бился в окно. Зеленая лампа гудела.

— «В случае отказа гражданки Гриневой С. А. от заключения брака, — прочитал он, — все обязательства по кредитному договору номер четыре-семь-один-два, оформленному на имя Гриневой Марины Викторовны, подлежат немедленному предъявлению к взысканию в полном объеме».

Соня медленно обернулась.

— Мама умерла, — сказала она. — Три года назад.

— Долг не умер, — ответил нотариус. — Николай Аркадьевич его выкупил. И держал. Все эти годы держал и не предъявлял.

Соня стояла у двери и держалась за ручку, потому что ноги стали чужие.

— Сколько там? — спросила она.

— Четыре миллиона двести тысяч рублей основного долга. С процентами и неустойкой на сегодняшний день семь миллионов девятьсот.

— У меня нет семи миллионов девятисот.

— Я знаю, — сказал Пахомов очень спокойно. — Он тоже знал.

Соня вернулась к столу. Села. Положила руки на колени и посмотрела на них: обкусанные ногти, ожог от пара на правом указательном, дешевое серебряное колечко, мамино.

Она вдруг очень ясно вспомнила, как мама в две тысячи девятнадцатом принесла домой конверт из банка, села на кухне и сказала: «Соня, ты только не пугайся, я все выплачу». И как они потом семь лет платили. И как ни разу за все годы мама не объяснила, откуда это взялось.

— Ваш отец знал мою мать? — спросила она, не поднимая головы.

— Этот вопрос вне моей компетенции, — сказал Пахомов.

— А чей он в компетенции?

Нотариус помолчал.

— Покойного, — сказал он.

За столом Артем Ворожцов очень тихо рассмеялся.

— Папа, — сказал он в потолок. — Ну ты и сволочь.

## Глава 2. Пункт седьмой

Кира гуглила его весь вечер, сидя на подоконнике служебки с чашкой остывшего какао.

— Так, — говорила она. — Ворожцов Артем Николаевич, тридцать шесть лет. Фотографий двенадцать штук, все с мероприятий, на всех одинаковое лицо. Интервью ноль. Гринь, у человека ноль интервью за восемь лет, ты понимаешь, что это значит?

— Что он скучный.

— Что он или святой, или его пиарщики стоят как твой годовой оборот. — Кира крутанула экран. — В холдинге числится консультантом по цифровизации. Это, знаешь, как «помощник депутата». Ага, вот. Похороны отца. Месяц назад. Смотри, он тут единственный без зонта стоит.

Соня посмотрела.

На снимке под мокрым снегом стояли человек сорок в черном, все с зонтами, и один без. Он смотрел не в яму и не на священника, а куда-то вбок, в сторону дороги.

— Некрасиво, — сказала Соня. — Убери.

— Чего некрасиво? Мужик красивый.

— Некрасиво лезть в чужие похороны.

— Гринь, — сказала Кира, слезая с подоконника. — Он тебе завтра будет предлагать замуж за миллиард. Ты бы полезла.

— Он мне будет предлагать не замуж, — сказала Соня. — Он мне будет предлагать договор. Это разные вещи, и я хочу, чтобы ты видела разницу, потому что я сама, кажется, перестаю ее видеть.

Ресторан назывался «Тишина», и это была не метафора: между столиками стояли ширмы, а официанты двигались так, будто их учили в балетном училище.

Соня пришла в том же сером пальто. Назло. Она специально не купила новое, хотя после встречи у нотариуса на ее карту почему-то упало сорок тысяч «на представительские расходы»: так было написано в назначении платежа. Деньги она не тронула.

Артем уже сидел. Перед ним лежала папка и стоял стакан воды. Ни вина, ни закусок. Деловая встреча.

— Вы опоздали на семь минут, — сказал он вместо приветствия.

— Я работаю до восьми. Это вам не пробки на набережной, у меня смена.

Он поднял бровь. Соня села, стянула пальто и повесила на спинку так, чтобы пятно было хорошо видно. Пусть смотрит.

— Итак, — сказал Артем и открыл папку. — Я подготовил договор. Прочтите.

— У меня нет юриста.

— У вас есть глаза.

Она взяла листы. Восемнадцать страниц. Мелкий шрифт.

«Стороны заключают брак исключительно в целях исполнения отлагательного условия...»

«Стороны проживают по адресу... раздельные спальни... Сторона-2 обязуется соблюдать конфиденциальность...»

«Сторона-2 обязуется присутствовать на публичных мероприятиях по требованию Стороны-1 с уведомлением не менее чем за 48 часов...»

«По истечении срока стороны расторгают брак. Компенсация Стороне-2: сто миллионов рублей, погашение кредитных обязательств Гриневой М. В. в полном объеме...»

Соня читала и чувствовала, как в горле твердеет ком.

Сто миллионов. За год жизни по расписанию. За то, чтобы улыбаться на камеру рядом с человеком, который называет ее «Сторона-2».

Она дошла до пункта одиннадцать и остановилась.

— Тут написано, что я не имею права работать.

— Публичное совмещение статуса супруги с работой в сфере обслуживания создает информационные риски, — сказал Артем, не глядя. — Это стандартная формулировка.

— Это моя работа.

— Это кофейня.

— Это моя работа, — повторила Соня. — Я в ней восемь лет. Я знаю, как чинить помпу, я знаю, во сколько привозят молоко, я знаю по именам сорок постоянных. У вас есть что-нибудь, что вы делаете восемь лет?

Артем поднял глаза.

— Есть, — сказал он. — Не сплю.

Он взял ручку, зачеркнул пункт одиннадцать и написал на полях: «искл.», и расписался, и подвинул листы обратно.

— Что вы чувствуете? — вдруг спросил он.

Она подняла глаза. Он смотрел внимательно, не насмешливо, а именно внимательно, будто снимал показания.

— Хотите честно?

— Предпочитаю честно.

— Я чувствую, что меня покупают. И самое мерзкое, что цена нормальная. Я бы за такие деньги согласилась. Вот это меня и бесит.

Что-то в его лице дрогнуло. Один раз, коротко.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, мы друг друга поняли.

— Мы друг друга не поняли, Артем Николаевич. Мы друг друга терпим.

— Меня устраивает.

Принесли воду. Соня отпила, чтобы занять руки.

— Один вопрос, — сказала она. — Почему я? Вы же наводили справки, я вижу. Что вы нашли?

Он помолчал. Постучал пальцем по краю стакана.

— Ничего, — сказал наконец. — В этом и проблема. Гринева Софья Андреевна, двадцать восемь лет. Мать, Марина Гринева, музыкальный работник, умерла от онкологии. Отец не указан. Детдом с шести до одиннадцати, потом мать восстановили в правах. Два незаконченных высших. Работа в кофейне. Ни одной точки пересечения с моим отцом. Ни одной. Я поднял его переписку, его звонки, его расписание за двадцать лет. Вас там нет.

— Я же говорила.

— Люди всегда говорят, — сказал он. — А потом выясняется, что двадцать лет назад была одна ночь в Ялте.

Соня поставила стакан. Тихо, но так, что он звякнул.

— Вы сейчас предположили, что я ваша сестра, — сказала она. — И при этом предлагаете мне брак. У вас все нормально с головой?

— Я сделал тест, — спокойно ответил Артем. — По волосу с вашего пальто. Мы не родственники. Успокойтесь.

Соня открыла рот. Закрыла.

— Вы взяли мой волос?

— Я взял волос со спинки стула у нотариуса, — уточнил он. — Технически это ничей волос.

— Вы... — она задохнулась. — Вы чудовище.

— Я человек, у которого есть пятьдесят три дня и восемь тысяч сотрудников, зависящих от того, останется ли холдинг в семье, — сказал он, и впервые в его голосе прорезалось что-то живое. Усталость. — Если я не вступлю в наследство, пакет уходит в фонд под управление совета. Совет это Гутин. Гутин распродает все по кускам за полгода. Череповец, Тольятти, Ижевск. Это не абстракция, Софья Андреевна. Это города.

Соня смотрела на него и вдруг увидела то, чего не видела в кабинете нотариуса: он не спал. Не сегодня, не вчера, вообще.

— Подпишите, — сказал Артем тише. — Пожалуйста.

«Пожалуйста» далось ему тяжело. Это было слышно.

Она перевернула последнюю страницу. И остановилась.

— Что такое пункт седьмой?

— Где?

— «Стороны признают, что положения раздела 4 подлежат исполнению с учетом пункта 7 приложения к завещанию». Приложение. Где приложение?

Артем нахмурился. Взял листы. Пролистал.

— Это техническая отсылка. Пахомов вставил.

— Я хочу его видеть.

— Софья...

— Я хочу видеть приложение, — сказала она и сама удивилась тому, как твердо это прозвучало. — Или я не подписываю. Ваш отец меня в это втянул, не спросив. Второй раз меня в темноте водить не будут.

Он смотрел на нее долго. Секунд пять. И за эти пять секунд что-то в комнате поменялось, Соня не смогла бы объяснить что. Просто воздух стал плотнее.

— Хорошо, — сказал Артем. — Запрошу у Пахомова.

Он протянул ручку. Обычную, черную.

Соня взяла, и их пальцы столкнулись. На долю секунды. Ничего не значащее касание, случайность, ерунда.

Но она отдернула руку слишком быстро. И он это заметил.

И она заметила, что он заметил.

— Год, — сказала она, глядя в стол. — Ровно год.

— День в день, — согласился Артем. — Потом вы получите деньги и никогда меня больше не увидите.

— Договорились.

Она подписала. Буквы вышли кривые.

— Софья Андреевна.

— Что?

— Купите себе пальто, — сказал он. — Не потому что ваше плохое. Потому что в четверг фотографы, и я не хочу, чтобы завтра в сети писали, что я женился на бедной девочке из кофейни. Про вас будут писать гадости. Я хочу, чтобы у них было поменьше материала.

Соня подняла голову.

Это была почти забота. Кривая, колючая, завернутая в пиар-стратегию, но почти.

— Хорошо, — сказала она. — Куплю.

Пальто она покупала в субботу, вдвоем с Кирой, и это было унизительнее, чем весь разговор в ресторане.

В первом магазине к ним подошла девушка-консультант, посмотрела на Сонин серый рукав и спросила, чем помочь, тем голосом, каким спрашивают, не заблудились ли вы.

Во втором Кира сняла с вешалки черное, кашемировое, и посмотрела на ценник.

— Гринь.

— Что?

— Тут написано двести восемьдесят.

— Тысяч?

— Ну не рублей же.

Соня взяла пальто и ушла в примерочную, и там долго стояла перед зеркалом, и человек в зеркале был ей незнаком: прямые плечи, чистая линия, никакого пятна.

Она вышла и сказала:

— Беру.

И расплатилась его картой, и всю дорогу до метро молчала, и уже в вагоне сказала Кире:

— Знаешь, что самое противное? Мне в нем понравилось.

Расписали их в четверг, двадцать шестого февраля, в одиннадцать двадцать утра, в отделе на Фурштатской.

Никакой музыки не было: Артем заранее написал заявление, чтобы без марша и без ведущей. Свидетелей было двое: Пахомов, который приехал со своим портфелем, и полная женщина в синем костюме, экономка из дома на Мойке.

— Валентина Петровна, — представилась она Соне и оглядела ее с ног до головы очень внимательно. — Пальто хорошее. Только шарф не тот.

Регистраторша читала по бумажке про создание семьи и взаимную поддержку. Соня слушала и разглядывала стену за ее спиной, где висели часы с секундной стрелкой, и считала.

Триста двадцать секунд ушло на то, чтобы ее жизнь стала другой.

— Прошу вас обменяться кольцами.

Кольцо Артем купил в тот же день утром, в первом попавшемся салоне на Невском, и оно оказалось на размер больше, и когда он надевал его, оно провернулось у нее на пальце.

— Извините, — сказал он тихо.

— Ничего, — сказала Соня. — Подмотаю ниткой.

— Не надо ниткой. Я поменяю.

— Артем Николаевич, — сказала она одними губами, — на нас смотрят четыре человека, а вы обсуждаете размер.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказала регистраторша.

И посмотрела на них выжидательно.

Соня поняла на секунду позже, чем следовало. Артем наклонился и поцеловал ее в щеку, быстро, сухо, ровно как здороваются на приеме, и от него пахло тем же парфюмом, и у нее почему-то зашумело в ушах.

— Совет да любовь, — сказал Пахомов без всякой иронии.

У входа их ждали двое с камерами: Артем предупредил, что будут, и просил не отворачиваться. Соня не отворачивалась. Она стояла на ветру в новом черном пальто, держала мужа под руку и улыбалась в объектив так, как улыбалась постоянным клиентам в час пик, и это, кажется, всех устроило.

Потом Валентина Петровна поправила ей воротник, а Пахомов пожал руки обоим и уехал.

Соня стояла на ступеньках и смотрела, как через дорогу, у парапета, стоит человек и снимает их на телефон.

Не журналист.

Журналисты не снимают в перчатках.

## Глава 3. Он знал

Первые три недели в доме на Мойке Соня прожила как в музее, на цыпочках, боясь дышать на экспонаты.

Потолки четыре метра. Лепнина. Паркет, который стонал под ногами, как живой. Ее спальня была в правом крыле, его в левом, и между ними тянулся коридор длиной в шестнадцать шагов. Соня однажды посчитала. Ночью, когда не спалось.

В первое же утро Валентина Петровна выдала ей правила.

— Завтрак в восемь, но вы можете в любое время, я разогрею. Стирку в корзину, не в машину, у нас разные программы. В кабинет без стука не входить. К воротам одна не подходить, там Родион, он ночной, днем спит в будке, но если постучать, встанет.

— А зачем к воротам подходить?

— Незачем, — сказала Валентина Петровна. — Просто чтобы вы знали, что там человек. В этом доме надо знать, где кто.

Она посмотрела на Соню и добавила уже другим голосом:

— И постель не перестилайте. Я вас очень прошу. У меня работы и так мало.

Соня перестилала. Каждый день. Не назло, а потому что не умела иначе.

Они виделись за завтраком. Он читал сводки, она свои конспекты: третье высшее, юрфак, заочно, назло всему. Разговаривали редко и коротко.

— Доброе утро.

— Доброе.

— В четверг филармония. Восемнадцать тридцать, машина в семнадцать сорок.

— Хорошо.

И все. Восемь минут за столом, потом он уезжал, и дом становился огромным и пустым.

Соня выучила его за эти три недели, как учат расписание автобуса. Он вставал в пять сорок. Он не пил кофе после двух. Он никогда не садился спиной к двери. Он не ел рыбу и делал вид, что ест.

А по ночам он не спал: под дверью кабинета до трех горела полоска света, и Соня, проходя мимо в кухню за водой, каждый раз замедляла шаг и каждый раз шла дальше.

В гостиной стояли напольные часы, привезенные из Комарово еще при деде.

Они били четырнадцать раз вместо двенадцати. В первую ночь Соня подумала, что ей мерещится. Во вторую посчитала. В третью спросила у Валентины Петровны.

— Врут, — согласилась экономка. — С шестидесятых врут. Николай Аркадьевич запретил чинить. Сказал: пусть в доме будет хоть что-то, что не подчиняется.

На второй неделе Соня вышла в смену.

Пункт одиннадцатый был вычеркнут его же рукой, и она этим воспользовалась: приехала на Марата к семи, надела фартук и встала за стойку. Первые полтора часа были лучшими за все это время. Руки все помнили. Помпа шипела как надо. Постоянные здоровались и не задавали вопросов.

А в девять пришли двое.

Они не заказали ничего. Они встали у окна и стали снимать ее на телефон, в открытую, не пряча.

— Мужчина, — сказала Соня. — Вы будете что-нибудь брать?

— А вы правда за Ворожцовым замужем?

— Я вам кофе налью, если вы уберете телефон.

К половине одиннадцатого у стойки стояла очередь из людей, которым не нужен был кофе. Кто-то снимал. Кто-то просто смотрел, как в зоопарке, и обсуждал вслух ее руки и ее фартук, будто она не слышала. Девушка лет двадцати попросила селфи и обиделась, когда Соня отказала.

К обеду ролик собрал сорок тысяч просмотров. Заголовок был: «Баристка вышла за миллиардера. Продолжает работать. Зачем?»

На следующее утро у дверей стояли четверо.

Гурген, хозяин кофейни, позвонил ей в девять и очень долго извинялся, прежде чем сказать главное: постоянные перестали заходить, потому что не могут пробиться к стойке.

— Соня-джан, ты пойми. Я тебя восемь лет знаю. Ты мне как дочь. Но у меня выручка минус тридцать за два дня.

— Я поняла, Гурген Ашотович, — сказала Соня. — Я не приду.

Она сложила фартук и оставила его на крючке в служебке, потому что забирать его было бы совсем уж похоже на прощание.

Кира вышла проводить ее до угла.

— Это не навсегда, — сказала Кира. — Пошумят и забудут. Через год вернешься.

— Через год я буду разведенная женщина с деньгами. Кто меня возьмет за стойку.

— Я возьму, — сказала Кира. — Придешь и встанешь. Только фартук свой забери, я его не постираю, я принципиально.

Дома Соня рассказала все это за ужином, ровным голосом, без единой жалобы, и Артем выслушал, не перебивая, а потом сказал:

— Я могу это убрать.

— Как?

— Позвоню. Ролик снимут за час, комментарии закроют, дальше два месяца про вас не будет ни строчки. Это делается.

Соня подумала.

— Не надо, — сказала она.

— Почему?

— Потому что тогда это будет не моя жизнь, а ваша услуга, — сказала она. — Я как-нибудь сама.

Он посмотрел на нее поверх сводок и первый раз за две недели ничего не ответил.

А потом случился четверг.

Прием в филармонии, сто сорок гостей, все с одинаковыми улыбками. Соня в темно-зеленом платье, купленном по его карте, стояла и держала бокал, к которому не притронулась.

Первые сорок минут ее рассматривали.

Это было почти физическое ощущение, как сквозняк: люди подходили, здоровались с Артемом, говорили о погоде и ремонте зала, и все это время смотрели на нее боковым зрением, снизу вверх, от туфель к прическе, и потом отходили и говорили друг с другом.

— Так вот она какая, — сказала женщина в жемчугах. — Артемушка, где ты ее нашел?

— В кофейне, — сказала Соня раньше, чем он открыл рот. — Я варила ему капучино. Он выпил и решил, что жить без меня не может.

Повисла пауза. Женщина в жемчугах хихикнула растерянно, не зная, шутка это или дерзость.

А потом Артем засмеялся.

По-настоящему. Впервые за все время. У него оказались морщинки у глаз, и он сразу стал моложе лет на десять.

— Все так, — сказал он и положил руку ей на поясницу.

Просто чтобы играть роль. Просто для гостей. Просто.

Соня перестала дышать.

Ладонь была теплая через тонкий шелк, и от этой тяжести у нее внутри что-то оборвалось и полетело вниз, долго, беззвучно.

Она улыбалась, кивала, говорила какие-то слова и думала одну паническую мысль: «Убери руку. Пожалуйста, убери. Пожалуйста, не убирай».

Он не убирал сорок минут.

В антракте к ним подошел человек, при виде которого Артем перестал улыбаться.

Ему было лет пятьдесят, узкое нервное лицо, темный костюм. Он поздоровался за руку и повернулся к Соне.

— Гутин, — сказал он. — Илья Борисович. Работал с Николаем Аркадьевичем тридцать один год.

— Очень приятно.

— Мне тоже. — Он смотрел ей прямо в лицо, и глаза у него при этом не участвовали в разговоре. — Скажите, а как вам зал? Первый раз здесь?

— Первый.

— Акустика тут удивительная. Слышно все. — Гутин чуть повернулся к Артему. — Даже то, что говорят в фойе. Артем Николаевич, совет в среду в одиннадцать. Придете?

— Приду.

— Придите, — сказал Гутин. — Вас там давно не видели. Восемь лет.

Он поклонился Соне и отошел.

— Кто это? — спросила Соня.

— Первый зам отца. Теперь председатель совета директоров.

— Он тебя не любит.

— Он меня презирает, — сказал Артем. — Это разное. Ненависть проходит.

Домой ехали молча. В машине пахло дождем и его парфюмом.

— Вы хорошо держались, — сказал Артем, глядя в окно.

— Я хорошо вру.

— Нет, — сказал он. — Вы плохо врете. В этом все дело.

Соня не поняла. И не спросила.

В прихожей он помог ей снять пальто, новое, черное, идеальное, ненавистное. Пальцы задели шею сзади, там, где выбилась прядь.

Оба замерли.

Шестнадцать шагов до ее двери вдруг сжались до нуля. Соня подняла глаза и увидела его так близко, что различила серую крапинку в радужке.

— Соня, — сказал он.

Не «Софья Андреевна». Не «Сторона-2».

Соня.

Часы в гостиной пробили полночь: четырнадцать раз, потому что они были старые и врали.

Она отступила на шаг первой. Успела.

— Спокойной ночи, Артем Николаевич, — сказала она и ушла, и почти бежала последние метры, и закрыла дверь, и прижалась к ней спиной, и стояла так очень долго, пока не перестали дрожать колени.

«Год, — стучало в голове. — Год, и деньги, и никогда больше. Ты не имеешь права. Ты никто, ты строчка в договоре, ты пункт».

Пункт.

Соня резко открыла глаза.

Пункт седьмой.

Он так и не показал ей приложение. За три недели ни разу. Обещал и забыл, а она, дура, не напомнила, потому что было проще не напоминать.

Она посмотрела на часы. Половина первого.

Кабинет был внизу.

Соня спускалась босиком, и паркет стонал под каждым шагом, и сердце колотилось где-то в горле. Дверь оказалась не заперта: он вообще не запирал, ему в голову не приходило, что кто-то в его доме может что-то искать.

Она включила лампу. Зеленую, точно такую же, как у нотариуса, и от этого совпадения по спине пошел холод.

Папка лежала в нижнем ящике. «Ворожцов Н. А. Наследственное дело».

Соня листала быстро. Копии, справки, медицинское заключение, доверенности...

«Приложение к завещанию. Пункт 7.»

Один лист. Написанный от руки. Почерк старческий, скачущий, с сильным нажимом.

Она начала читать и в первую секунду не поняла. Прочитала снова. И еще раз.

«Тема.

Если ты это читаешь, значит, она заставила тебя достать приложение. Я так и знал, что заставит. Она упрямая, вся в мать.

Я не буду просить прощения. Просто расскажу.

Двадцать шесть лет назад в Ялте я не спал ни с кем, не бойся, она тебе не сестра, я проверял раньше тебя. Но в те годы я украл. У своего лучшего друга Андрея Гринева я украл контракт, репутацию и восемь лет свободы. Он сел из-за меня. Он умер в колонии в Соликамске в две тысячи третьем. Его дочери было пять лет.

Я не мог отдать долг деньгами. Деньги это ерунда, деньгами я бы откупился за час и спал бы спокойно, а я не имел права спать спокойно.

Поэтому я отдаю ей единственное, что у меня есть настоящего. Тебя.

И последнее, сынок. Самое главное.

Я знаю про тебя то, чего ты сам про себя не знаешь. Восемь лет назад ты стоял на мосту. Я знаю. Я приехал и не вышел из машины, потому что ты бы меня возненавидел за то, что я видел. Ты ушел сам. И я тогда пообещал себе: если найду человека, ради которого ты будешь просыпаться, я тебя к нему привяжу. Любой ценой. Хоть завещанием, хоть силой.

Я нашел. Я следил за ней одиннадцать лет.

Она тебя вытащит, а ты вытащишь ее.

Прости. Или не прощай.

Отец».

Соня опустила лист.

Руки не слушались. В ушах стоял звон.

Одиннадцать лет. Он следил за ней одиннадцать лет. Стипендия, которую она «выиграла» на втором курсе. Работа в кофейне, куда ее взяли без опыта. Отсрочки по маминому кредиту, которые банк давал ей четыре года подряд, хотя не должен был ни одного.

Вся ее жизнь.

Вся ее жизнь была подстроена.

— Соня.

Она обернулась.

Артем стоял в дверях. Босиком, в расстегнутой рубашке, белый как стена. Он смотрел не на нее, на лист в ее руках.

— Отдай, — сказал он хрипло.

— Ты знал, — прошептала она. — Ты знал.

— Соня, отдай.

— Про моего отца. Про Соликамск. Ты знал и молчал три недели?

Он шагнул к ней. Она отступила и уперлась в стол.

— Я узнал вчера, — сказал он. — Клянусь тебе, вчера. Пахомов прислал.

— И ты собирался мне сказать?

Пауза.

Одна секунда. Две.

Слишком долгая пауза.

— Нет, — сказал Артем.

И в этой честности было столько беспощадности, что Соня почувствовала, как что-то в груди рвется с треском.

— Почему?

— Потому что ты бы ушла, — сказал он. Голос сорвался. — Ты бы прочитала и ушла в ту же ночь, и была бы права, и я бы не смог тебя остановить. А я не могу, чтобы ты ушла. Уже не могу. Понимаешь?

Он стоял в двух шагах, и его трясло.

— Не потому что холдинг. Не потому что завещание. Соня, посмотри на меня. Не потому что завещание.

— Он не имел права, — сказала Соня.

— Кто?

— Твой отец. Ни на что из этого. — Она положила лист на стол, ладонью прижала. — Ни следить, ни устраивать, ни отдавать меня тебе, как отдают собаку в хорошие руки. Он даже не спросил, какая я. Он одиннадцать лет смотрел и ни разу не подошел.

За окном по Мойке шел дождь.

А в холле, в темноте, тихо и вежливо позвонили в дверь.

В час ночи.

Артем резко обернулся.

— Это Гутин, — сказал он. И вдруг совершенно другим голосом, будто щелкнул выключатель: — Соня. Иди наверх. Быстро.

— Что происходит?

— Он подал иск. Сегодня. О признании брака фиктивным.

Звонок повторился. Дважды.

— И он приехал не один.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru