# Заповедник закрыт до весны

Родион Забродов

Егерь Данила Вершинин должен был улететь последним рейсом с кордона Сосновского заповедника — как улетают отсюда каждый год перед долгой зимой, когда территорию закрывают до весны и связь с внешним миром сокращается до одного сеанса рации в сутки. Вертолёт ушёл на сорок минут раньше графика. Без него. Официальная причина — резко испортившийся прогноз и риск не успеть до снегопада. Настоящая причина Данила понимает только к вечеру, когда обходит границу участка и находит то, чего в заповеднике быть не должно: свежую лесовозную колею там, где нет дорог, и тайник с бивнями и шкурами животных, которых он охранял пять лет. Кто-то платит за то, чтобы кордон опустел на всю зиму — и, судя по всему, уже знает, что смотритель остался. Связь обрывается в первую же ночь. Метель идёт на неделю раньше срока, отрезая единственную тропу к людям. А в темноте за окном сторожки Данила слышит не волков — шаги, слишком ровные и слишком целенаправленные для зверя. До весны, когда заповедник снова откроют, — пять месяцев. У Данилы есть еда на две недели, ружьё с неполным боекомплектом и уверенность, что тот, кто вырубил его с последнего вертолёта, не собирается ждать снегопада, чтобы закончить начатое.

## Глава 1. Вертолёт улетел без него

Вертолёт улетел на сорок минут раньше, чем должен был, и Данила понял это не по часам, а по звуку — по тому, как гул винтов, вместо того чтобы нарастать над поляной, вдруг качнулся в сторону и стал удаляться.

Он выбежал из сторожки с недоеденным бутербродом в руке, успел увидеть только хвост машины над кромкой леса — серую точку, тающую в белёсом небе, — и понял: всё, крайний рейс сезона ушёл без него. Радиосвязь молчала, хотя минуту назад пилот Гошка обещал по громкой связи «через пятнадцать минут, Данилыч, готовь мешки». Ни мешков, ни Гошки. Только след от полозьев на примятой траве вертолётной площадки да гул, стихающий за холмом.

Данила стоял так минуты три, прежде чем вернулся в дом за рацией. Заповедник закрывался на зиму пятнадцатого октября — этот срок не менялся десять лет, с тех пор как Данила устроился сюда егерем сразу после армии, — и весь персонал, кроме одного дежурного смотрителя, эвакуировали последним бортом до устойчивого снегопада. В этом году дежурным был он. Обычная ротация, ничего особенного — если не считать того, что вертолёт улетел на сорок минут раньше графика, не дождавшись сигнала о готовности, которого Данила даже не успел дать.

— База, я Кордон-три, приём, — сказал он в микрофон, и голос прозвучал ровнее, чем он себя чувствовал.

Треск. Ни слова в ответ, только шум эфира, будто на другом конце кто-то забыл выключить передатчик, но не собирался говорить.

— База, приём, вертолёт ушёл раньше срока, у меня нет подтверждения эвакуации. Что случилось?

Снова тишина, с той же характерной вознёй фонового шума. Данила отложил рацию и вышел на крыльцо. Небо над заповедником с утра было серым, тяжёлым, но не тем предзимним свинцом, что предвещает снег в ближайшие часы, — до настоящей метели, по всем прогнозам, оставалось ещё дней десять, может, две недели. Достаточно, чтобы обычным делом пройти сорок километров до трассы пешком, если бы не одно «но»: смотрителям кордона не полагалось покидать пост без официальной эвакуации, а нарушение этого правила означало, что весной, когда заповедник снова откроют, тебя встретят не благодарностью за находчивость, а увольнением за самовольный уход с поста в разгар охранного сезона.

Данила решил ждать до утра. Связь могла восстановиться — рация на кордоне была старая, дальность её в низинах прыгала непредсказуемо, — а если нет, у него ещё было двое суток до контрольного срока, когда база обязана была выслать резервный борт или хотя бы снегоход по зимнику, который до настоящего снега пройти ещё мог.

Он занялся тем, чем занимался бы в любой другой день дежурства, — обходом северного участка. Заповедник растянулся почти на сто тысяч гектаров нетронутой тайги, и работа смотрителя сводилась не столько к охране от людей, сколько к постоянному учёту: следы, погрызы, звериные тропы, состояние подкормочных площадок для копытных перед зимой. Данила знал эту тайгу так, как знают собственное тело, — знал, где у сосняка на северном склоне трещина в коре, похожая на старый шрам, где в третий год работы он спас из петли молодого лося, где четыре года назад браконьеры оставили после себя выпотрошенную тушу изюбря и куда с тех пор он проверял капканы вдвое внимательнее, чем требовала инструкция.

В армии Данила служил в разведроте и после дембеля два года не мог найти себе места в городе — устраивался охранником, потом экспедитором, и каждый раз увольнялся сам через несколько месяцев, не выдерживая замкнутых пространств и чужих голосов вокруг. Заповедник взял его почти случайно, временным рабочим на строительство новой смотровой вышки, а остался он здесь потому, что тайга оказалась первым местом за долгое время, где тишина не давила, а лечила. Он не был романтиком природы в том смысле, в каком бывают романтиками турагенты из глянцевых буклетов, — он просто наконец перестал просыпаться по ночам, и этого было достаточно, чтобы остаться на пять лет и, вероятно, остаться навсегда.

К обеду, на границе квартала семнадцать, там, где заповедник упирался в старую лесовозную дорогу, закрытую ещё при советской власти и заросшую молодняком по пояс, Данила остановился и долго смотрел под ноги, не веря сначала собственным глазам, а потом уже не сомневаясь.

Колея. Свежая, глубокая, продавленная тяжёлой техникой — не квадроциклом, не снегоходом, а чем-то весом в несколько тонн, — тянулась от старой дороги вглубь заповедной зоны, куда ни один законный маршрут не вёл уже двадцать лет. Данила присел, потрогал край следа пальцем: земля осыпалась легко, значит, след свежий, максимум трое-четверо суток.

Он пошёл по колее, забыв на время про вертолёт и рацию, — двадцать минут, потом сорок, пока не вышел на небольшую поляну, укрытую с трёх сторон густым ельником, где стояла ржавая цистерна из-под солярки и лежала под брезентом, наспех, но заметно для тренированного глаза, груда чего-то тяжёлого. Он откинул край брезента и застыл.

Шкуры — не меньше пятнадцати, аккуратно свёрнутые, ещё пахнущие сыростью и солью, которой их пересыпали для сохранности. Рысь, соболь, две росомахи — виды, за которых заповедник существовал в принципе, ради которых Данила пять лет мёрз на этих обходах и объяснял туристам, почему нельзя сходить с тропы. А поверх шкур, в отдельном свёртке из мешковины, — связка бивней, не мамонтовых, а моржовых, судя по изгибу и размеру, привезённых сюда явно не с этого участка тайги: перевалочная база, а не место добычи. Кто-то использовал закрытую на зиму территорию заповедника как склад для товара, который свозили издалека и отсюда, вероятно, переправляли дальше, пока егеря сидели по домам, а кордон стоял пустой пять месяцев подряд.

Данила достал телефон — сигнала не было, разумеется, не было его здесь никогда, — и вместо звонка сфотографировал всё, что видел: колею, цистерну, брезент, шкуры крупным планом, номера на металлической бочке рядом, полустёртые, но читаемые. Руки у него слегка дрожали, и не от холода. За десять лет работы он видел браконьерские капканы, видел одиночных охотников с просроченными лицензиями, видел даже пьяных туристов с ружьями. Организованный склад на несколько сот тысяч рублей нелегального товара внутри охраняемой территории — это было другого масштаба преступление, и Данила прекрасно понимал, что такие масштабы не оставляют без внимания случайного свидетеля.

Именно в эту секунду он подумал о вертолёте, который улетел на сорок минут раньше графика, и о рации, которая молчала весь день ровно тем молчанием, каким молчит оборудование, а не связь.

Он аккуратно вернул брезент на место, стараясь не потревожить ни складку — не потому что надеялся, что кто-то не заметит его следов на влажной земле рядом, а по въевшейся привычке не оставлять улик собственного присутствия там, где это может стоить чужой жизни, если дело дойдёт до задержания виновных официальным путём. И тут он увидел это — маленькую чёрную коробочку, закреплённую скотчем на стволе ели в трёх метрах от тайника, направленную объективом ровно туда, где он только что стоял.

Камера. С мигающим красным индикатором записи.

Данила не побежал — бег в тайге выдаёт человека быстрее любого другого движения, ломает ветки, сбивает дыхание, превращает охотника в загнанного зверя раньше времени, — но пошёл быстрым, ровным шагом обратно к кордону, постоянно проверяя тропу позади себя и по сторонам, слушая лес так внимательно, как не слушал уже несколько лет. Тайга в этот час была подозрительно тихой — ни птиц, ни привычного шума ветра в кронах, только собственные шаги по палой листве, звучавшие в этой тишине неприлично громко.

До кордона он добрался засветло, запер дверь на засов — деревянный, старый, но надёжный, — и первым делом бросился к рации, включил её на полную громкость, прогнал по всем частотам, которые знал, включая аварийную, зарезервированную только для чрезвычайных ситуаций.

— База, я Кордон-три, у меня чрезвычайная ситуация, обнаружен склад браконьерской добычи в седьмом квадрате, приём.

Тишина. Потом — короткий, отчётливый щелчок, будто кто-то на другом конце нажал кнопку передачи и тут же отпустил, не сказав ни слова. Данила замер, глядя на приёмник, и в этот самый момент понял то, что до этой секунды упрямо гнал от себя: рация не сломана. Кто-то её глушит целенаправленно, кто-то, у кого есть доступ к оборудованию достаточно мощному, чтобы перекрывать сигнал на всём участке, — и этот кто-то знает, что Данила сейчас пытается выйти на связь, потому что ответил, пусть и без единого слова.

Он проверил окна, задёрнул шторы, достал из сейфа старенькое двуствольное ружьё — табельное, положенное смотрителю кордона на случай встречи с крупным хищником, — и патроны, которых оставалось четырнадцать штук, ровно столько, сколько выдавали на сезон, минус три, потраченные месяц назад на отпугивание медведя у мусорной ямы. Одиннадцать патронов, вертолёт, который улетел без него, рация, которую глушат, и до контрольного срока связи с базой — тридцать шесть часов, в течение которых никто не станет бить тревогу, потому что для всех, кроме него самого, Данила Вершинин — просто дежурный смотритель, ушедший на плановый обход.

Он перебирал в памяти последние месяцы, пытаясь понять, где именно допустил ошибку, показавшую кому-то, что его нужно убрать с дороги именно сейчас. Ещё в августе он трижды подавал рапорт директору заповедника о возросшем автомобильном трафике у старой лесовозной дороги — следы шин, примятая трава, однажды даже звук двигателя далеко за полночь, — и трижды получал в ответ формальную отписку: «данные не подтверждены, усилить визуальный контроль». Тогда он списал равнодушие на обычную бюрократическую лень районного начальства, вечно заваленного бумагами и не желающего оформлять расследование без прямых улик. Теперь, сидя в темноте с ружьём на коленях, он впервые всерьёз задумался, не была ли эта лень заказной — и не потому ли вертолёт сегодня улетел на сорок минут раньше, что кто-то на базе точно знал, где Данила проведёт этот день и что он там найдёт.

Уже в темноте, когда он сидел у окна, не зажигая света, чтобы не выдавать себя силуэтом, со стороны леса донёсся звук — не вой, не хруст валежника под лапой зверя, а ровные, размеренные шаги по тропе, ведущей прямо к кордону, шаги человека, который никуда не торопился, потому что точно знал, куда идёт.

## Глава 2. Гость на тропе

Шаги приближались неторопливо, с той уверенной размеренностью, с какой ходят люди, знающие местность лучше её хозяина. Данила не шевелился. Ружьё лежало на коленях, ствол смотрел в сторону прикрытой шторой двери, но он знал, что стрелять не станет, пока не увидит лица. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. И одиннадцать патронов, которых могло не хватить до весны.

Человек остановился у крыльца. Данила насчитал тридцать четыре шага от опушки — ровно столько, сколько было до калитки, если идти по прямой, не сворачивая на вытоптанную дорожку. Значит, гость либо отлично помнил кордон, либо видел его в темноте, как свою ладонь.

— Данила Вершинин, — произнёс голос снаружи. Имя прозвучало как утверждение, а не как вопрос. — Открой. Свой.

Голос был незнаком. Данила проработал здесь восемь лет и знал если не всех, кто жил в ближних посёлках, то по крайней мере тех, кто имел право появляться на этой тропе после закрытия сезона. Этого человека он не знал.

— Кто ты? — спросил он, не поднимаясь с места и не приближаясь к двери.

— Тот, кто не дал тебе сесть в вертолёт.

Данила сжал приклад. Пальцы легли на ложу у спускового крючка, готовые. Внутри всё заледенело — не от страха, а от того, что эта фраза прозвучала так буднично, словно человек снаружи сообщал о погоде.

— Это ты вывел двигатель из строя?

— Я не ломал ничего, — голос остался ровным. — Я лишь убедился, что тебя на борту не будет. Сорок минут до рейса — много времени, чтобы опоздать, если кто-то назначит встречу на речке. Ты ведь ходил на речку сегодня? К старой плотине?

Данила похолодел. Да, он ходил. Именно туда перед вылетом его позвал звук, похожий на выстрел, — вернее, на глухой удар, какой даёт не отдача ружья, а падение тяжёлого предмета на мёрзлую землю. Он проверил плотину, нижние пороги, старый охотничий лабаз за поворотом. Ничего не нашёл. А когда вернулся, вертолёт уже поднимался над макушками сосен.

— Зачем? — выдохнул он.

— Затем, что если бы ты улетел, мы бы потеряли ещё неделю, а у нас её нет. — Человек шагнул к крыльцу; доски скрипнули под тяжёлым весом. — Открой, Данила. Я не враг. Иначе я не пришёл бы к свету.

«К свету». Данила бросил взгляд на окно. Окно было зашторено, но сквозь щель между шторами и рамой пробивалась полоска от лампы, которую он не успел погасить, когда услышал шаги.

— Ты заметил свет? — спросил он, невольно выдавая себя.

— Я заметил твою тень на занавеске, — спокойно ответил гость. — Ты сидишь у стола, держишь ружьё на коленях, стволом к двери. Одиннадцать патронов. Тебе хватит на неделю, если не промахиваться и не тратить на зверей. Но сегодня тратить не придётся.

Всё внутри Данилы сжалось. Одиннадцать патронов — он пересчитал их час назад в темноте, на ощупь, и никому не говорил об этом. Даже сам себе вслух. Эта цифра жила только в его голове. А человек за дверью назвал её так, будто читал его мысли.

— Откуда ты знаешь, сколько у меня патронов?

— Потому что я знаю, что у тебя их одиннадцать, — медленно повторил гость. — И знаю, что три ты потратил месяц назад на медведя у мусорной ямы. И что ты трижды писал рапорты о машинах на старой лесовозной. И что тебе не ответили. И что вертолёт должен был уйти на сорок минут позже, но диспетчер получил испорченный прогноз, которого на самом деле не было.

Данила поднялся. Ружьё он оставил на столе, стволом в сторону окна, но руку положил на приклад. Он шагнул к двери и, помедлив, отодвинул засов, щёлкнувший в тишине особенно громко.

— Если ты солгал хоть в одном слове, — сказал он, — то этой ночью из заповедника не выйдет никто.

Дверь приоткрылась. На пороге, в полосе света, падавшего из-за его спины, стоял человек в грубом тулупе до колен, с обветренным лицом, какое бывает только у тех, кто годами живёт в лесу. Лет пятидесяти, седой, но с живыми, цепкими глазами. В руках он держал не ружьё и не палку, а свёрток чёрной непромокаемой ткани, туго перевязанный бечёвкой.

— Меня зовут Пётр Аникеевич, — сказал он, переступая порог без приглашения. — Я бывший инспектор этого заповедника. Уволен два года назад за то, что я знал слишком много о том, что возят по старой лесовозной дороге по ночам.

Он положил свёрток на стол рядом с ружьём Данилы. Ткань глухо стукнула — тяжёлая, явно металлическая внутри.

Данила перевёл взгляд на свёрток. Бечёвка была завязана аккуратным двойным узлом — тем самым, каким вяжут мешки с грузом, который возят на дальние расстояния и не хотят вскрывать до места назначения.

Вдали, за стеной, послышался ещё один звук. На этот раз Данила его узнал — это был двигатель. Глухой, низкий гул старой лесовозной машины. И шёл он не от дороги, а оттуда, где дороги быть не могло.

## Глава 3. Чёрный свёрток

Данила не стал спрашивать, кто эта машина. Он стоял неподвижно, всем телом впитывая гул, доносившийся сквозь сруб. Мотор работал на низких оборотах, почти на холостых, — так ездят, когда хотят подойти тихо, но не знают точно, куда именно.

Пётр Аникеевич даже не обернулся. Он стоял у стола, глядя на Данилу, и лицо его было спокойным — тем спокойствием, какое бывает у человека, который уже всё решил и торопиться больше некуда.

— Это не они, — сказал он, будто услышал невысказанный вопрос. — Это подстраховка. Если я не выйду из твоего дома через четверть часа живым, они уедут. И приедут уже другими.

— Кто — они?

Данила сглотнул. В горле пересохло, и он не мог понять, от напряжения или от того, что воздух в избе вдруг стал густым, как перед грозой.

— Покажи, что у тебя в свёртке.

— Ты уверен?

— Я егерь этого заповедника. Пока я здесь, границу держу я. И я должен знать, что лежит на моём столе.

Пётр Аникеевич кивнул, будто только этого и ждал. Он потянул за конец бечёвки, узел распустился с сухим треском, и чёрная ткань соскользнула, обнажив металлическую поверхность.

Данила шагнул ближе. Это был не свёрток целиком — внутри оказался массивный продолговатый предмет, обёрнутый ещё в один слой плотной клеёнки. Пётр Аникеевич развернул её, и в полосе света из лампы блеснуло то, от чего у Данилы перехватило дыхание.

Это был номерной знак. Автомобильный, прямоугольный, с облупившейся краской и свежими следами гравия по кромке. Номер областной регистрации. Данила взял его в руки — холодный, тяжёлый, с двумя отверстиями по бокам, из которых были выдраны болты с мясом, будто знак срывали с машины в спешке.

— Лесхозовская «Нива», — сказал Пётр Аникеевич тихо. — Знаешь, какая стоит в гараже у директора заповедника? Серая, с помятым крылом?

— Директорская машина стоит в гараже. Она там уже месяц.

— Так ты её видел? — Пётр Аникеевич наклонил голову. — Или тебе сказали, что она там стоит?

Данила замолчал. Он действительно не видел этой машины с начала осени. Просто не задумывался.

— Она выехала из гаража три недели назад, — продолжал гость. — В ночь безлунную, когда по протоколу даже сторожа на кордоне не было. Я проследил её до старой лесовозной. Там, на девятнадцатом километре, где дорогу завалило буреломом ещё в девяностых, — знаешь, что они устроили?

— Что?

— Ничего. Это самое страшное. Там нет ни склада, ни ямы, ни тайника. Они просто останавливаются, снимают номер, грузят его в мешок и уезжают. А на следующий день по той же дороге едет уже другая машина — с другим грузом, который никто не записывает, потому что никакой машины там по бумагам не было вовсе.

Данила положил номерной знак обратно на стол. Гул позади дома изменился — двигатель то ли заглушили, то ли тронулись с места.

— Зачем ты мне это показываешь? — спросил он, не поднимая глаз.

— Затем, что вертолёт ушёл не потому, что испортилась погода. Он ушёл потому, что ты должен был остаться. Ты — свидетель. Ты тот, кто видел слишком много, сам того не зная. И этой ночью, когда заповедник закрыт до весны и связь с миром — один сеанс рации в сутки, ты для них один. Один в лесу, где дороги, по которым ездят ночью, никто не проверяет.

Пётр Аникеевич помолчал, и в тишине отчётливо прозвучал звук, которого Данила боялся больше всего последние полчаса. Шаги. Не в избе — снаружи, по хрустящей подмёрзшей траве. Несколько пар ног. Идущих не к дому, а вокруг него, рассредоточиваясь по периметру.

— Они перекрыли тебя, — сказал Пётр Аникеевич почти шепотом, и впервые в его голосе Данила услышал не уверенность, а осторожность. — Слушай. Мы выходим через заднюю дверь, идём к охотничьей вышке на северном склоне. Там я оставил лыжи. Но сначала…

Он замолчал, глядя на Данилу в упор.

— У тебя одиннадцать патронов. А их — четверо, и у них, я думаю, не одиннадцать. Так что решай, Данила Вершинин: ты егерь, который сторожит границу, или человек, который знает слишком много и которого решили оставить здесь на зиму.

За окном скрипнула доска крыльца. Данила медленно переложил ружьё со стола на сгиб локтя и посмотрел на чёрный свёрток, уже снова замотанный в ткань.

— Тогда, — сказал он, — сначала я хочу узнать, что было в том грузе, ради которого тебя уволили два года назад.

Пётр Аникеевич открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент с улицы — коротко, отрывисто, как из-за угла — послышался голос. Негромкий, спокойный, почти приветливый, и от этого особенно страшный:

— Данила Тимофеевич, выходи. Мы знаем, что вы не один. И мы знаем, кто с вами. Откройте — и разойдёмся по-хорошему.

Данила узнал голос. Он слышал его всего один раз, в кабинете директора, когда подписывал бумаги об увольнении Пётра Аникеевича. Голос принадлежал человеку, которого в документах называли «представителем головного офиса» и которого больше никогда не видели.

Ружьё в его руках стало тяжёлым, как никогда прежде.