# Закон кровного союза

Ниара Ясенева

Есть магические законы, которые нарушить нельзя. Кровный союз — один из них. Две крови смешиваются, и между двумя людьми возникает связь на всю жизнь. Я была глупа или пьяна — я не помню, — когда согласилась на это. Единственное, что я помню: его ладонь на моём запястье, кровь на лезвии и его шёпот: «Теперь ты — моя». Я думала, что он был врагом. Оказалось, он был ответом на вопрос, который я не решалась задать.

## Глава 1. Красная нить на запястье

Я проснулась от того, что моя правая рука была тёплой.

Не вся. Только запястье — узкой полосой, будто кто-то положил туда ладонь и ушёл, а тепло осталось. Я лежала с закрытыми глазами и минуты две убеждала себя, что это солнце из окна. Потом вспомнила, что моя комната выходит на север.

Я открыла глаза и посмотрела на руку.

По запястью, ровно по тому месту, где бьётся жила, шла тонкая красная линия. Не порез. Не корка. Она была под кожей, как вплавленная, и слабо светилась в утренней серости — так светятся угли, когда их прикроешь золой.

Я села так резко, что в голове качнулось.

Голова, кстати, болела. Отдельно, честно и заслуженно.

Вчера была Ночь Долгого Огня. Раз в год, в самую короткую ночь, тётка Веда выкатывает во двор бочонок ведьминого вина, и весь Терновый Дол пьёт его до рассвета, потому что после Долгого Огня всё равно никто ничего не помнит и, значит, никто ни в чём не виноват. Так у нас говорят. Так говорила и я — до сегодняшнего утра.

Я помнила костёр. Помнила, как Йора плясала на столе и как стол не выдержал. Помнила запах гари и мёда.

А потом провал — и в провале один-единственный кусок, острый, как осколок стекла в мякоти пальца.

Чужая ладонь на моём запястье. Холодная. Крепкая, но не грубая — так держат за руку не пленницу, а того, кого боятся потерять в толпе.

Лезвие. Тонкое, тёмное, с зазубриной у самого острия.

И голос над самым ухом, низкий, почти без воздуха:

— Теперь ты — моя.

Я скатилась с кровати и пошла к бабкиному сундуку.

В нашем роду не держат ни золота, ни серебра, зато держат книги. Восемь штук, все переписаны от руки, все врут через страницу, но врут согласованно, и по этому вранью можно кое-что понять. «Свод неотменимого» лежал третьим сверху, и я нашла нужное место с первого раза, потому что читала его в четырнадцать лет, из чистого детского ужаса.

Закон кровного союза. Ежели кровь двоих смешается по доброй воле обоих, и слово сказано, и знак принят, — связь ставится на всю жизнь и снятию не подлежит ни силой, ни выкупом, ни смертью одного, ибо смерть одного есть смерть обоих.

Ниже, другим почерком, кто-то из моих прабабок приписал: И не реви. Читай дальше.

Я реветь не стала. Я вышла во двор.

Двор после Долгого Огня выглядел как поле после проигранной битвы: перевёрнутые лавки, потухший костёр, чей-то сапог на крыше сарая. Тётка Веда сидела на крыльце и пила рассол прямо из корчаги.

— Веда, — сказала я. — Кто вчера был чужой?

Она посмотрела на меня, потом на мою руку. Корчага дрогнула.

— Мирана, — сказала она очень тихо. — Покажи.

Я показала.

Веда поставила рассол, взяла мою руку обеими своими и держала её, как держат птицу, у которой не поймёшь, жива она или уже нет.

— Второй конец у кого?

— Не помню.

— Мирана.

— Не помню, Веда! — я вырвала руку. — Я помню ладонь, нож и три слова. И всё.

Веда встала. Она была мне по плечо, эта старуха, но когда она вставала так — медленно, отряхивая юбку, — во дворе становилось меньше воздуха.

— Значит, слушай, — сказала она. — Кровный союз в Терновом Долу за последние сто лет ставили один раз. Твоя прабабка Аглая — с человеком, который через год вырезал половину этой деревни. Так что если ты сейчас скажешь мне, что не помнишь, кому отдала свою кровь, я тебе поверю. А вот люди — нет.

— Я никому не отдавала.

— Нить не ставится силой. — Веда ткнула пальцем мне в запястье, и линия под кожей послушно потеплела. — Ты согласилась, девочка. Пьяная, глупая, но согласилась. Закон не различает пьяных.

Я села на ступеньку рядом с ней.

— И что теперь?

— Теперь он придёт.

— Когда?

— Когда захочет. Или когда тебе станет очень плохо. Нить тянет в обе стороны, и обычно её сначала чувствует тот, кто сильнее.

К полудню про мою руку знал весь Дол.

Я не показывала. Я весь день носила рукав, спущенный до костяшек, и всё равно к вечеру Йора принесла мне пирог, старуха Гневка — соль, а кузнец Мирон посмотрел на меня от своей наковальни так, как смотрят на телегу, у которой треснула ось: ещё едет, но уже понятно, чем кончится.

Соль я вернула. Пирог съела.

Ночью я попробовала нить перерезать.

Это глупо, но я хочу, чтобы вы понимали: я не из тех, кто сначала плачет. Я из тех, кто сначала перепробует все дурацкие способы, а плачет уже потом, разобравшись, что способов не осталось.

Я взяла бабкин нож — тот, которым режут пуповину и правят обереги, — села у печи, положила руку на чурбак и провела лезвием по красной линии.

Больно не было.

Было хуже. Боль пришла с задержкой, через два удара сердца, и пришла не в руку. Она пришла в грудь, слева, и была не моя. Кто-то далеко, за лесом, в эту секунду задохнулся и схватился за бок, и я знала это так же точно, как знаю, что у меня две ноги.

Я уронила нож.

На чурбаке не осталось ни капли крови. И на коже — ни царапины. А линия под ней стала ярче, чем полчаса назад, будто её раздули.

Утром я нашла в «Своде неотменимого» ещё одну приписку прабабки Аглаи, на полях, совсем мелко.

Резать не пробуй. Ему больно, тебе стыдно.

Он пришёл на четвёртый день, и мне к тому времени успело стать очень плохо.

На третий день у меня начали мёрзнуть пальцы — не от холода, а изнутри, как будто кровь уходила куда-то, где её ждали. На четвёртый я потеряла сознание у колодца и очнулась лицом в траве, и трава подо мной была тёплая, а вокруг горели маленькие рыжие огоньки, каких в Терновом Долу не водится.

Я подняла голову.

Он стоял на краю двора, там, где кончается свет и начинается лес. Высокий, в тёмном, с волосами, которые кто-то очень давно не подстригал. Между нами по воздуху шла красная нить — от моего запястья к его руке, тонкая и натянутая, как струна, и она гудела.

Я знала это лицо. Все в Долу знали это лицо.

Ардан Валлен. Из дома, который сжёг наши поля восемнадцать лет назад. Из дома, чьё имя у нас не произносят при детях. Из дома, который забрал мою мать и не вернул даже тела.

Я нашарила рядом камень. Хороший, с кулак.

— Не бросай, — сказал он. — Прилетит обратно.

— Это метафора?

— Нет. Это закон. Всё, что я тебе сделаю, вернётся мне. Всё, что ты сделаешь мне, вернётся тебе. — Он поднял руку, и я увидела, что нить входит ему в запястье точно так же, под кожу. — Поэтому я стою здесь, а не там.

— Ты меня опоил.

— Тебя опоила твоя тётка. Я тебя нёс.

— Ты меня резал!

— Да, — сказал он спокойно. — И ты меня. Твоей рукой, моим ножом. Я предлагал тебе три раза передумать, и ты три раза сказала мне слово, которое я не буду повторять при свете.

Мне очень хотелось, чтобы он врал. Я даже открыла рот, чтобы это сказать.

И тут нить дрогнула — и я увидела.

Не вспомнила. Именно увидела, чужими глазами: себя, сидящую на бревне у костра, растрёпанную, злую, очень пьяную. Себя, которая говорит куда-то в темноту, где сидит он: если это правда, докажи. Свяжи меня так, чтобы я знала, когда ты соврёшь.

Картинка погасла.

Я стояла посреди двора, держась за колодец, и меня трясло.

— Что я хотела проверить? — спросила я. — Что должно быть правдой?

Ардан долго молчал. Огоньки за его спиной подплыли ближе, будто им тоже было интересно.

— Ты спросила меня о матери, — сказал он наконец. — И я ответил. А ты не поверила и потребовала союз, потому что через нить нельзя соврать.

— Что ты ответил?

Он сделал шаг вперёд. Нить между нами провисла и легла на траву тяжёлой красной дугой.

— Что она жива, — сказал Ардан Валлен. — И что восемнадцать лет её держит тот же человек, который поставил кровный союз твоей прабабке. Он ждал, пока в вашем роду родится ещё одна, у которой хватит крови.

Он посмотрел мне в глаза, и нить между нами не дрогнула ни разу.

— И теперь, Мирана, у него очень мало времени. Потому что твою кровь я забрал первым.

## Глава 2. Через нить нельзя соврать

Я не закричала и не бросила камень. Я сделала гораздо более глупую вещь: поверила ему сразу.

Это надо объяснить, иначе вы будете думать обо мне хуже, чем я заслуживаю.

Через нить нельзя соврать. Не потому, что она жжет лгуна или там светится красным. Она устроена проще и подлее: когда второй говорит неправду, ты чувствуешь у себя под ложечкой маленький неприятный сдвиг, будто оступилась на ровном месте. Один раз почувствуешь и потом узнаешь всегда.

Пока Ардан Валлен говорил, что моя мать жива, у меня под ложечкой было тихо.

Вот и все доказательство. Восемнадцать лет я знала, что мать умерла, и все восемнадцать лет никто не показал мне ни могилы, ни тела, ни хотя бы кольца. А тут человек, которого я обязана ненавидеть по праву рождения, стоит на краю моего двора и говорит четыре слова, и во мне ничего не оступается.

Я села прямо на землю у колодца.

— Веда, — сказала я, не оборачиваясь. — Выходи. Я слышу, как ты дышишь за дверью.

Дверь скрипнула.

Тетка Веда вышла на крыльцо с ухватом в руках, и надо сказать, что с ухватом она смотрелась убедительнее половины мужиков Тернового Дола. Она посмотрела на Ардана. Ардан посмотрел на нее. Между ними лежала красная дуга нити, провисшая до самой травы, и обходить ее Веда не стала, а перешагнула.

— Валлен, — сказала она.

— Ведана, — сказал он.

Я подняла голову. Он назвал ее полным именем. Полного имени тетки Веды не знал никто в Долу, включая, как я до этой минуты думала, саму тетку Веду.

— Ты, — сказала я очень медленно, — знакома с ним.

Веда поставила ухват к стене.

— Я знакома с его отцом, — ответила она. — Это разные несчастья, но из одного дома.

— И ты молчала четыре дня.

— Я молчала восемнадцать лет, девочка. Четыре дня это отдых.

Мне стало нехорошо. Не от нити, от другого. Есть особая тошнота, которая накрывает, когда понимаешь, что все вокруг знали и не сказали, и что твоя жизнь была короче, чем ты думала, потому что часть ее прожили за тебя.

— Ведана, — сказал Ардан. — У нас мало времени.

— У вас, — поправила Веда. — Не у нас. Я в это не полезу.

— Полезешь.

— С чего бы?

— С того, что нить поставлена по всем правилам, а правила ставила ты. — Он кивнул на мою руку. — Ведьмино вино в Ночь Долгого Огня раздают не для веселья. Его раздают, чтобы человек мог согласиться на то, на что трезвым не решится. Ты варила вино тридцать лет. Ты знала, кого поишь и зачем.

Я перевела взгляд на тетку.

Веда не отвела глаз, и это было хуже, чем если бы отвела.

— Ты меня подставила, — сказала я.

— Я тебя вывела, — сказала Веда. — Из мышеловки, в которую тебя посадили до рождения. Разница есть, только ты ее сейчас не увидишь.

— Объясни.

— Объясню. Но не на дворе, где нас слышат три забора.

Мы говорили в доме, при закрытых ставнях, и я до сих пор помню, как пахло тем утром: горелым фитилем, мокрой шерстью и немного медом, потому что Веда зачем-то поставила на стол мед, будто у нас гости.

Гость сидел у двери и не садился ближе. Нить шла от его запястья через всю комнату к моему, и когда кто-нибудь проходил мимо, она пропускала человека сквозь себя, как проходит сквозь дым.

— Начну с закона, — сказала Веда. — Кровный союз ставят двое. Но держат его трое.

— Трое?

— Двое, которые смешали кровь. И тот, при ком это сделано. Свидетель. Он не участвует, но закон его помнит. Через свидетеля союз можно тянуть, читать и, если он умелый, доить.

— Доить?

— Забирать силу, — сказал Ардан от двери. — Медленно, годами, так, чтобы связанные думали, будто просто устают.

Веда кивнула.

— Твоя прабабка Аглая поставила союз с Тимаром Валленом. Свидетелем был человек, которого в бумагах зовут Хранитель Свода, а в Долу не зовут никак, потому что его тут не было ни разу. Через год Тимар вырезал полдеревни. Все решили, что он взбесился от крови. Никто не спросил, кто в это время держал третий конец.

— Он не бесился, — сказал Ардан. — Он сопротивлялся. И проиграл.

Я смотрела на свою руку.

— Значит, моя мать...

— Твоя мать была следующей в роду, у кого хватило крови, — сказала Веда. — Хранитель пришел за ней восемнадцать лет назад. Он не убивал ее. Ему живая нужнее. Мертвая перестает давать.

— И вы все это знали.

— Знали трое. Я, кузнец Мирон и старуха Гневка. Мирон с тех пор пьет, Гневка носит соль всем подряд, а я варю вино и жду, когда в роду появится еще одна.

— И дождалась.

— Дождалась, — сказала Веда без всякого торжества. — И сделала единственное, что могла. Позвала Валлена и напоила тебя так, чтобы ты успела согласиться первой.

Я не поняла. Ардан понял, что я не поняла, и объяснил вместо нее.

— Кровный союз ставится один раз, — сказал он. — На всю жизнь и без отмены. Пока ваша нить свободна, Хранитель может прийти и взять ее себе. Как только нить занята другим, он опоздал. Мирана, вас нельзя связать дважды. Именно поэтому я стою здесь живой, а не там, где он.

Тишина в комнате стала плотной.

— То есть, — сказала я, — вы двое решили, что лучше пусть моей жизнью распоряжается враг из знакомого дома, чем неизвестный из бумаг.

— Да, — сказала Веда.

— И не спросили.

— Спросили, — сказал Ардан. — Три раза. Вы согласились три раза.

— Я была пьяна!

— Были. — Он впервые за все утро отвел взгляд. — И я до конца жизни буду с этим жить. Это не оправдание, это просто правда.

И под ложечкой у меня опять было тихо.

Хуже всего, что я на него разозлилась не за нож. За честность. За то, что он не стал уверять меня, будто я решала на трезвую голову, и не дал мне красивого повода себя ненавидеть.

Я встала и подошла к окну. Через щель в ставне на пол падала белая полоса, и в ней плавала пыль.

— Что он сейчас делает? — спросила я. — Хранитель.

— Считает, — сказал Ардан. — Он узнал про нить в ту же ночь. Свидетель чувствует любой новый союз в своей земле. К этому часу он уже понял, что опоздал на четыре дня.

— И?

— И теперь у него один способ вернуть свое. Разорвать нашу нить.

Я обернулась.

— Ты же сказал, что ее нельзя снять ни силой, ни выкупом, ни смертью.

— Я сказал, что смерть одного есть смерть обоих, — поправил он. — Это записано в вашем Своде и это правда. Но есть один зазор, и он его найдет, потому что искал восемнадцать лет.

— Какой зазор?

Ардан посмотрел на Веду. Веда посмотрела в стол.

— Договорите, — сказала я. — Оба.

— Если один из связанных откажется от нити добровольно, — сказала Веда, не поднимая головы, — вслух, при свидетеле, в полном разуме, союз не рвется. Он переходит.

— К свидетелю.

— К свидетелю.

Я засмеялась. Некрасиво, коротко, одним выдохом.

— То есть все, что ему нужно, это уговорить меня сказать три слова.

— Да.

— И он восемнадцать лет держит мою мать именно для этого.

Веда наконец подняла глаза.

— Теперь ты понимаешь, почему я тебя не спросила, — сказала она. — Спрошенный человек умеет отказываться. Ты бы отказалась. И через месяц он бы приехал за тобой, и через два ты бы сама попросила его о союзе, и ты была бы при этом в полном разуме, потому что он показал бы тебе мать.

Я стояла посреди комнаты и понимала, что меня спасли самым подлым способом из возможных, и что другого не было.

— Где она? — спросила я.

— За Тремя Гривами, — сказал Ардан. — Восемь дней конного пути. Я знаю дом, но не знаю, в какой части.

— Ты там был?

— Я там вырос, — сказал он. — Хранитель Свода это мой дядя.

Я стояла и смотрела на него, и нить между нами гудела ровно, тихо и совершенно спокойно.

Под ложечкой у меня не оступилось ни разу.

— Веда, — сказала я, не оборачиваясь. — Собери мне мешок. Хлеб, соль, бабкин нож и «Свод неотменимого».

— Свод не берут из дома.

— Значит, я первая. — Я взяла со стола мед и убрала в шкаф, потому что гостей у нас не будет еще долго. — Ардан.

— Да.

— Одно условие. Я не спрашиваю, чего ты хочешь на самом деле, потому что через нить ты все равно не соврешь, а спрашивать сейчас у меня нет сил. Но когда я спрошу, ты ответишь.

Он поднялся от двери. Впервые за это утро подошел ближе, и красная дуга между нами укоротилась и натянулась.

— Спрашивайте когда угодно, — сказал он. — Я четыре дня готовился к тому, что вы спросите сразу.

— Я не сразу, — сказала я. — Я на восьмой день. У Трех Грив.

Мы вышли до полудня.

Терновый Дол смотрел нам в спину всеми ставнями сразу, и кузнец Мирон стоял у наковальни и не бил. Старуха Гневка вышла к дороге и сунула мне в мешок мешочек соли, и я в этот раз не вернула.

А на самом выезде, у последнего плетня, тетка Веда догнала меня, поймала за рукав и сказала одну вещь, которую я потом вспоминала каждую ночь того пути.

— Мирана. Когда он покажет тебе мать, а он покажет, ты почувствуешь под ложечкой, что это правда. И это будет правда. Он не станет врать. Он просто не скажет всего.

## Глава 3. Восемь дней

Терновый Дол исчез за первым же поворотом, и я не обернулась. Оглядываться было нечего: позади осталась печь, которую я протапливала всю зиму, и шкаф с медом, который я убрала так, будто вернусь завтра. Я не вернусь. Я знала это так же верно, как знала, что нить на моем запястье не отпустит меня, даже если я перережу ее ножом бабки Гневки.

Ардан шел впереди, ведя в поводу двух лошадей, и я впервые смотрела на него со спины без злости. Широкие плечи, стертые сапоги, капюшон, из-под которого не было видно лица. Он знал дорогу. Он четыре дня готовился к тому, что я спрошу сразу. А я собиралась спросить на восьмой день, у Трех Грив, и думала, что за неделю пути пойму, чего от него хочу.

Я не поняла. Ни на второй день, когда мы ночевали под телегой у доброго мельника, ни на третий, когда Ардан молча перевязал мне сбитую ладонь и не сказал ни слова, ни на четвертый, когда мы перешли брод и вода поднялась до самых бедер, и он подал мне руку — а я могла бы перейти и сама, но взяла.

Нить гудела. Всегда ровно. Всегда спокойно. Я начала ненавидеть это спокойствие больше, чем его молчание.

— Ардан, — сказала я на закате пятого дня, когда мы сидели у костра и он чистил скудную рыбу. — Ты говорил, что готовился четыре дня. К чему?

Он не поднял головы. Нож скользил по серебристому боку, срезая чешую ровными полосами.

— К вопросу, который вы не задали.

— А я задаю сейчас.

— Условие было — у Трех Грив.

Я сжала зубы. Он был прав. Через нить я не могла заставить его нарушить уговор, и он знал это так же хорошо, как я.

— Тогда ответь на другой, — сказала я. — Кто твоя мать?

Нож замер. Только на мгновение — а потом снова заскользил, и я бы не заметила, если бы нить не дернулась. Тонко. Почти незаметно. Как струна, которой коснулся ветер.

— Зачем он это сделал?

— И все же ты не сказал мне, — я встала. — Ты дал мне уйти из дома. Ты дал мне поверить, что я навсегда связана с врагом.

— Потому что это не мой секрет, — тихо сказал он. — Это секрет вашей матери.

Ночь легла между нами, как третья стена. Я смотрела на него, и нить на запястье гудела ровно, и я впервые пожалела, что она не врет.

— Расскажи мне про Три Гривы, — попросила я, потому что спрашивать больше было нечего.

Он бросил рыбу на угли и вытер руки о траву.

— Три горы, похожие на конские гривы. Между ними — усадьба. Дядя держит там дом, где живут те, кого он бережет от закона. Ваша мать — не пленница, Мирана. Она — свидетель.

— Свидетель чего?

— Свидетель того, что кровный союз можно расторгнуть, — он посмотрел на меня в упор. — И ваш «враг» заплатил за это знание всей своей родней. Я отвезу вас к ней. Но когда она покажет вам правду, вы поймете, что я не вру. Я просто не сказал всего.

Слова тетки Веды прозвучали у меня в ушах так, будто она стояла за спиной.

Он просто не скажет всего.

Мы съели рыбу молча. На шестой день шли лесом, и я молчала. На седьмой — поднялись в предгорья, где ветер пах снегом, хотя была весна, и я молчала. К вечеру седьмого дня мы увидели их — три черных хребта, взметнувшихся к небу, как застывшие волны, и между ними, в седловине, теплился одинокий огонек.

— Завтра будем там, — сказал Ардан, и нить на его стороне натянулась так, что у меня защемило сердце.

Я легла у костра, но не спала. Лежала и смотрела на огонек в седловине, и думала о матери, которую не видела двенадцать лет, о бабкином ноже в мешке и о «Своде неотменимом», который я утащила из дома, зная, что за это меня проклянут в деревне.

А потом огонек в седловине погас.

И через мгновение снова зажегся — только уже не в седловине, а на склоне, ближе к нам.

Я села. Он не спал. Он стоял по ту сторону костра и смотрел туда же.

— Это не сторожевой, — сказал он. — Сторожевой горит ровно. Этот блуждает.

— Что это значит?

— Это значит, — он перевел взгляд с огонька на меня, и нить между нами задрожала, как струна перед тем, как лопнуть, — что ваша мать знает, что вы здесь. И что она вышла вам навстречу. Восемь дней, — сказал он. — Вы сказали — на восьмой день я спрошу.

Я смотрела на блуждающий огонек.

— Я спрошу, — сказала я. — Но не ее.

И в этот момент огонек на склоне остановился. И я поняла, что за ту ночь, что мы шли от Тернового Дола, я ни разу не спросила его о самом главном — и что восьмой день настал раньше, чем я была готова услышать ответ.