# Закажи бессмертие на дом (фрагмент)

Вадим Носоленко

Стюарт Рэмси, шестьдесят два года, продает подержанные машины в тихом пригороде и доживает свой век в пустом доме, где под одной крышей с ним остался только старый кактус на подоконнике. Врачи дают его изношенному сердцу считанные месяцы. Однажды вечером телевизор показывает рекламу корпорации «Закажи бессмертие на дом», а сразу после этого Стюарт видит собственный труп на полу гостиной. Наутро к нему приходит представитель корпорации и предлагает то, во что невозможно поверить: человеческое сознание умеет переходить между параллельными ветвями реальности, и смерть оказывается не приговором, а всего лишь вопросом навигации. Стюарт двадцать восемь лет продает людям машины и привык читать чужие лица и мелкий шрифт договоров. Он соглашается на пробную диагностику и проваливается в чужие версии собственной жизни. В одной из них жива его жена. В другой он глава фармацевтической империи. И в каждой за спиной его двойников стоит высокая темная фигура без лица, с двумя точками холодного света вместо глаз. Чем глубже Стюарт копает, тем яснее одно: у корпорации есть тайна тридцатилетней давности, а собственное детство он помнит как засвеченную пленку, между кадрами которой заботливо спрятали пустоту. За переходами следят все. Государственное Бюро на беззвучных черных седанах, древние сущности, которые живут в промежутках между мирами и кормятся человеческими сомнениями, и старый доктор Вейгер, который смотрит на обычного продавца так, будто ждал этой встречи всю жизнь. У каждого правил

# Закажи бессмертие на дом. Вадим Носоленко

## Глава 1: Телевизионное откровение

Вечер опускался на пригород Нью-Хейвена, как мокрое одеяло на больного — медленно, душно и без спроса. Дом Стюарта Рэмси, уставший от времени не меньше хозяина, отзывался на сумерки привычным репертуаром: гудел старый холодильник, пощёлкивала остывающая батарея, и где-то под крыльцом возилось нечто, что Стюарт три года подряд собирался отравить, да так и не собрался. Они с этим нечто уже почти сроднились. Два одиноких организма под одной крышей, оба доживают.

Стюарт сидел в кресле, которое за двадцать лет приняло форму его тела так честно, что при желании по нему можно было бы опознать труп. Пальцы рассеянно давили кнопки пульта. Канал, канал, канал. Ток-шоу про чужие измены. Реклама препарата от всего на свете. Проповедник с зубами белее унитаза.

— Мусор, — сообщил Стюарт пустой комнате. — Мусор. Мусор с претензией.

Комната не возражала. Комната вообще давно ни на что не возражала — с тех пор, как пятнадцать лет назад из неё вынесли всё, что имело голос. Сару вынесли. Точнее — то, что оставил от Сары рак, а это было немного.

На подоконнике торчал кактус по имени Оскар — единственное живое существо, официально прописанное в доме. Стюарт поливал его примерно никогда, и Оскар отвечал взаимностью: не рос, не цвёл, не дох. Идеальные отношения. Стюарт иногда думал, что кактус его переживёт, и находил в этом определённое утешение: хоть кто-то будет присутствовать на похоронах.

Под рёбрами привычно потянуло — глухо, с оттяжкой, как будто внутри кто-то лениво выкручивал мокрую тряпку. Стюарт переждал, не меняя позы. Сердечная недостаточность — так это называлось в бумагах доктора Липмана. «Хроническая, прогрессирующая». Стюарт предпочитал формулировку попроще: мотор сдох, запчастей нет, владельцу шестьдесят два, утилизация за счёт заведения. Он двадцать восемь лет продавал людям машины и прекрасно знал, как звучит двигатель, который не доедет до конца гарантии.

Таблетки стояли на журнальном столике — белые, розовые и одна жёлтая, похожая на маленькое злое солнце. Он проглотил их всухую, не глядя, как делал дважды в день последние два года. Доктор Липман говорил: «При вашей картине, мистер Рэмси, каждый год — это подарок». Стюарт тогда спросил, можно ли подарок обменять или вернуть по чеку. Липман не засмеялся. Врачи вообще хреново смеются — профессиональная деформация.

Он щёлкнул ещё раз — и палец замер над кнопкой.

Экран залило чёрным. По чёрному, медленно, как масло по воде, проступили серебристые буквы:

«ЗАКАЖИ БЕССМЕРТИЕ НА ДОМ»

— Ага, — сказал Стюарт. — И два бессмертия по цене одного, если позвоните в ближайшие десять минут.

Он хотел переключить. Честно хотел. Палец лежал на кнопке — и не нажимал, как будто между подушечкой пальца и пластиком вырос миллиметр стекла.

Буквы растворились, и на экране появилось лицо. Женщина. Черты такой правильности, что глаз начинал искать подвох, — и находил его в глазах: цвета индиго, глубоких, как вода в проруби. Красивая. И неуловимо не такая — вроде восковых фруктов, которые издали аппетитнее настоящих.

— Что такое человеческая жизнь? — произнесла она, и в голосе странно уживались тепло и точность метронома. — Цепь вероятностей, схлопывающихся в момент наблюдения. Но что, если ваша реальность — лишь одна ветвь из бесконечного множества?

— Тогда я хочу пересадку на другую ветку, — сказал Стюарт. — Желательно с вагоном-рестораном.

Дикторша, разумеется, не услышала. Она продолжала — про то, что каждое мгновение вселенная ветвится, что где-то есть версия мира, где вы не совершили худшую ошибку своей жизни, что смерть — это вопрос не биологии, а навигации.

Стюарт слушал и не переключал. Вот что было по-настоящему странно. Не текст — тексты такого сорта он слышал от сетевых сектантов, страховых агентов и одного своего шурина. Странно было то, как этот текст входил в него: не через уши, а как будто сразу под кожу, минуя таможню здравого смысла.

— Квантовая суперпозиция — не термин из учебника, — говорила женщина. — Это дверь. И некоторые из вас уже стоят на пороге. Вы узнаете себя. Вы уже узнали.

И тут комнату повело.

Не закружилась голова — нет, голова осталась ясной, отвратительно ясной. Повело саму комнату: стены потеряли резкость, свет телевизора размазался, звук утонул, будто уши залили тёплым воском. Стюарт моргнул, пытаясь вернуть миру фокус.

Мир вернулся. Только не тот.

Он смотрел на собственную гостиную сверху и чуть сбоку, с точки, где не на чем стоять, — и видел себя. Себя, лежащего на полу у кресла. Халат задрался, обнажив бледную стариковскую голень. Возле головы растекалась тёмная лужа — неспешно, по-хозяйски, подбираясь к тапкам. Старым, с протёртыми боками. Седьмой год он их носил. Собирался выбросить. Теперь, похоже, они его переживут. Они и кактус.

— Ёб твою мать, — сказал Стюарт, и голос прозвучал глухо, как из-под подушки.

Он попытался отвести взгляд — взгляд не отводился. Попытался поднять ноги — ног не было, было только парение и лужа внизу, которая всё расползалась. Волосы на лежащем теле шевельнулись. Не от сквозняка — сквозняк не заходит человеку под кожу.

Скрип двери разрезал ватную тишину. Быстрые шаги — лёгкие, дробные, слишком много суставов в этих шагах. Стюарт не успел обернуться. Что-то влетело ему на спину — тяжёлое, горячее, пахнущее палёной проводкой и мокрой псиной, — и в шею вошли клыки. Боль была короткой и деловитой, как укол. А потом на грудь плеснуло горячим, и оно потекло по животу, и Стюарт понял, что это его собственная кровь, и что её слишком много, и что...

Он закричал и вывалился обратно.

Кресло. Гостиная. Телевизор шипел серым снегом помех. В дальнем холле горел забытый свет. Сердце молотило так, что отдавало в зубы, и где-то в этом молоте плавал сбой — лишний такт, судорога, мотор захлёбывался. Стюарт медленно, по сантиметру, повернул голову.

Пол был чист. Ни лужи. Ни тела. Ни тапок — тапки на ногах.

— Галлюцинации, — прохрипел он, стирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Отлично, Рэмси. К отказавшему мотору — протёкшая крыша. Полная комплектация.

Он выключил телевизор — экран погас с сухим щелчком, как будто обиделся, — и пошёл в спальню, чувствуя каждую мышцу натянутой до звона. Перед тем как погасить свет, он зачем-то заглянул за дверь. И под кровать. Шестьдесят два года, на минуточку. Под кроватью не было никого, кроме пыли и одной пропавшей год назад перчатки.

Сон не шёл долго. А когда пришёл — в нём пахло палёной проводкой.

Утром Стюарт натянул лучший костюм, уложил остатки седых волос поверх лысины в композицию, которую сам про себя называл «мемориал», и поехал на работу. Автосалон «ПремиумМоторс» встретил его запахом новых машин, полироли и кофе, который здесь варили, судя по вкусу, из окурков.

— Эй, Стюарт, ты сегодня вовремя! — Маркус Ли уже стоял у кофейного автомата, наливая чёрную жижу в чашку с несмываемым ободком от предыдущих трёхсот порций. Маркусу было тридцать восемь, он носил часы дороже стюартовой машины и улыбку человека, который читал книгу «Как заводить друзей», но только первую половину.

— Да вот, пораньше решил, — Стюарт прошёл мимо, не встречаясь взглядом.

— Молодец, хвалю. — В голосе Маркуса скользнула снисходительность, отработанная на подчинённых до зеркального блеска. — Не подведи меня на этой неделе. У тебя худшие цифры по салону. Корпорация считает головы, Стюарт. И знаешь, что я им отвечаю, когда они спрашивают про твою?

— Что она седая, но ещё дышит?

— Что я даю тебе последний квартал. — Маркус отсалютовал чашкой и удалился в свой стеклянный аквариум, откуда так удобно наблюдать за рыбками.

«Мотивация», — горько подумал Стюарт, опускаясь на стул и включая компьютер, разработанный, судя по скорости, ещё при Никсоне.

Мотивации у него не было. Была прогрессирующая сердечная недостаточность, ипотека, выплаченная за дом, в котором некому жить, и свежая галлюцинация о собственном трупе. Попробуй тут замотивируйся.

До обеда он успел продать один автомобиль — семейной паре, которая пришла «просто посмотреть». Стюарт двадцать восемь лет знал, что «просто посмотреть» — это брачный танец покупателя, и провёл его по всем фигурам: дал женщине посидеть за рулём, дал мужчине постучать по колесу — колесу от этого ни жарко ни холодно, но мужчинам надо, — и в нужный момент сказал нужную ложь про другого клиента, который «звонил насчёт этой самой машины утром». Ложь была стандартная, как гайка. Люди хотят не машину. Люди хотят, чтобы кто-то другой хотел их машину.

Подписывая бумаги, он поднял глаза — и через витринное стекло увидел на другой стороне улицы чёрный седан. Обычный, представительский, без единой пылинки. Необычным было одно: он стоял там и в девять утра. И вчера, кажется, тоже — память услужливо подкинула картинку, на которую он вчера не обратил внимания. За тонированным стеклом не двигалось ничего. Совсем ничего — даже воздух.

— Мистер Рэмси? — окликнула покупательница. — Вы где-то не здесь.

— Я всегда где-то не здесь, мэм, — сказал Стюарт. — Здесь скучно. Распишитесь вот тут и тут.

Он вернулся за свой стол, и в этот момент компьютер издал звук, которого Стюарт не слышал от него никогда — чистый, стеклянный, никак не вязавшийся с этим пыльным ящиком. На абсолютно пустом рабочем столе само собой открылось окно браузера. Серебристые буквы на чёрном:

«Закажи бессмертие на дом»

А ниже, мелким шрифтом:

«Мы знаем, что ты видел своё будущее, Стюарт. Мы можем помочь тебе изменить его. Жди нашего представителя сегодня в 19:00».

Стюарт оглянулся. Коллеги жевали, звонили, скучали. Маркус в аквариуме орал в телефон, беззвучно разевая рот, как дорогая рыба. Никто не смотрел на его монитор.

Когда он повернулся обратно, экран был девственно чист. Обои с логотипом салона. Курсор. Всё.

— Так, — сказал Стюарт тихо. — Либо я схожу с ума по расписанию, либо у моего сумасшествия появился отдел маркетинга.

Он потёр глаза. Второй вариант почему-то пугал сильнее.

В четыре позвонили из клиники. Медсестра с голосом автоответчика напомнила, что мистер Рэмси пропустил плановое обследование, что доктор Липман настаивает, и что «при вашем диагнозе, мистер Рэмси, легкомыслие недопустимо».

— Передайте доктору, что я записался на процедуру получше, — сказал Стюарт. — Радикальную. Сегодня в семь вечера.

— Что за процедура? Кто направил? — насторожилась трубка.

— Телевизор, — честно ответил Стюарт и положил трубку. Пусть занесут в карту. Карте уже всё равно, а ему приятно.

Остаток дня прошёл как под водой. Стюарт показывал машины, называл проценты по кредиту, кивал — а внутри крутилось: «19:00. Представитель». И сквозь эту карусель дважды или трижды простреливало то самое: тонкая плёнка мира на мгновение становилась прозрачной, и за ней — пол, лужа, тапки. Как рекламная вставка. Спонсор показа — твоя смерть.

По дороге домой он остановился у супермаркета и, повинуясь импульсу, природу которого предпочёл не анализировать, купил бутылку виски не из нижней полки и стейк — толстый, честный кусок мяса, какие он в последний раз жарил при Саре. Если к нему действительно придёт представитель загадочной конторы, пусть видит перед собой не жалкого старика с просроченным мотором, а человека, у которого есть виски, мясо и остатки достоинства. Примерно в таком порядке.

Сворачивая на свою улицу, он притормозил. У обочины, через два дома от его крыльца, стоял чёрный седан. Тот самый — или брат-близнец того, что дежурил напротив салона: та же полировка без единой пылинки, та же глухая тонировка, тот же мёртвый штиль за стёклами. Стюарт проехал мимо нарочито медленно, вглядываясь. Номера были. Он прочитал их, повторил про себя дважды — и, паркуясь у собственного гаража тридцатью секундами позже, обнаружил, что не помнит ни одной цифры. Вообще ни одной. Как будто номер существовал только пока на него смотришь.

— Ладно, — сказал он зеркалу заднего вида. — Или ты, Рэмси, окончательно поехал, или у твоего поехавшего рассудка появилась служба наружного наблюдения.

Когда он выгружал пакеты, седана на улице уже не было. Он не слышал двигателя. Он бы услышал — двадцать восемь лет в этом бизнесе, двигатели он слышал во сне.

Дома Стюарт впервые за много месяцев прибрал гостиную: протёр пыль с полок, где стояли нечитаные научно-популярные книги — Сара покупала их ему на все дни рождения подряд, свято веря, что внутри мужа-продавца спит кто-то поинтереснее; кто-то, может, и спал, но будильник так ни разу и не прозвенел, — вынес мусор, переоделся в свежую рубашку. Сунул стейк в духовку. Налил себе виски на два пальца и решил, что этого хватит: встречать судьбу лучше трезвым. Или хотя бы не очень пьяным.

Вытирая пыль с каминной полки, он наткнулся на фотографию в потускневшей рамке — единственную, которую не убрал в коробку вместе с остальными. Сара на крыльце этого самого дома, смеётся, щурится от солнца, придерживает волосы, которые ветер бросает ей в лицо. За полгода до диагноза.

Он помнил её не по фотографиям. По мелочам, которые не влезают в рамку. Как она досаливала любую его стряпню, даже не попробовав, — из принципа. Как пахла её подушка: чем-то травяным, аптечным и тёплым разом; он потом год не менял наволочку, а когда запах всё-таки выветрился, напился первый и последний раз в жизни до полной темноты. Как в самом конце, высохшая до птичьих костей, она нашла силы ухмыльнуться и сказать: «Знаешь, что я в тебе всегда любила, Стю? Твою чертовски упрямую честность. Тебя невозможно обдурить. Даже мне ни разу не удалось». — «Врёшь», — сказал он тогда. «Вот видишь», — сказала она.

Стюарт поставил рамку на место, стеклом к стене. Не сегодня. Сегодня и без того слишком людно в голове.

— Ну что, Оскар, — сказал он кактусу, — к нам гости. Веди себя прилично.

Ровно в 19:00 — не в 18:59 и не в 19:01, Стюарт следил по часам — раздался звонок в дверь.

Обыденный звук. Дребезжащий, знакомый до тошноты. И всё-таки прозвучал он как удар гонга перед раундом, на который Стюарт не подписывался.

Он открыл.

На пороге стояла высокая женщина лет сорока восьми в сером костюме такого кроя, что ткань выглядела не сшитой, а отлитой. Тёмные волосы собраны в безупречный пучок. Бледное лицо. И глаза цвета индиго — те самые, из телевизора.

— Элеонора Штайн, представитель корпорации «Закажи бессмертие на дом», — она протянула руку. — Мы получили ваш запрос, мистер Рэмси.

— Я не отправлял никакого запроса, — ответил Стюарт, ладонь всё же пожимая. Ладонь была прохладной и твёрдой, как перила в морге.

— Вы ошибаетесь. — Улыбка у неё была идеальная. Слишком идеальная — так улыбаются люди, которых улыбаться учили по схеме, с транспортиром. — Вы отправляете его каждый день. Своими квантовыми состояниями. Вчера ваше сознание впервые совершило непроизвольный переход между вероятностными линиями. Вы видели свою смерть. Не так ли?

Во рту у Стюарта пересохло так, что язык прилип к нёбу. Откуда. Она. Знала.

— Не волнуйтесь, — продолжила Элеонора, безошибочно читая его молчание. — То, что вы видели, — лишь один вариант из бесконечного множества. И, к счастью, не самый вероятный. Позволите войти? У меня предложение, которое изменит всё, что вы знаете о реальности.

— У меня стейк в духовке, — сказал Стюарт. Это было единственное, что пришло в голову, и, произнеся это, он понял, что фраза идиотская, и решил держаться её до конца: — Если реальность подождёт минут десять, будет всем удобнее.

Что-то дрогнуло в её лице. На долю секунды — но Стюарт, двадцать восемь лет читавший лица покупателей, поймал это как рыбак поклёвку: сквозь заводскую улыбку проступило живое. Тёплое. И почему-то — виноватое. Как будто она собиралась продать ему машину с перебитыми номерами и заранее об этом жалела.

Секунда прошла. Заводские настройки вернулись.

— Реальность подождёт, — сказала Элеонора Штайн и вошла.

В гостиной она села в кресло напротив — спина прямая, ладони на коленях, симметрия такая, что хотелось проверить уровнем, — и Стюарт вдруг заметил: телевизор включился. Сам. Он был выключен из сети — вилка лежала на полу, он сам её выдернул вчера, — и он работал.

На экране был Стюарт. Десятки Стюартов. Молодой — с волосами. Толстый — толще нынешнего, хотя куда уж. В смокинге. В больничной пижаме. В форме, которую он не смог опознать. Один — с закрытыми глазами и жёлтым лицом, и на этого Стюарт старался не смотреть. Все они глядели с экрана прямо на него. Ждали.

— Что это? — спросил он. Голос сел.

— Это вы, Стюарт. Все возможные версии вас в мультивселенной. Одни счастливы. Другие страдают. Третьи мертвы. А некоторые достигли того, о чём вы не смели мечтать. — Элеонора чуть наклонила голову. — Я здесь, чтобы предложить вам выбор. Возможность перемещать сознание между этими жизнями. Возможность не умирать. Никогда.

— Звучит как финансовая пирамида, — сказал Стюарт. — Только вместо денег — я.

— О, вы даже не представляете, насколько точнее это сравнение, чем вам кажется, — и снова в её голосе мелькнуло то самое, живое и горькое, и снова спряталось. — Но нет. Это наука. А знаете, кто открыл эту возможность за две тысячи лет до квантовых компьютеров?

— Дайте угадаю. Сейчас будет либо Тесла, либо Атлантида.

— Иисус из Назарета.

Стюарт откинулся в кресле и почувствовал что-то вроде облегчения. Ну вот и всё. Секта. Обычная секта с необычным бюджетом на спецэффекты. Мир снова встал на место.

— Мэм, — сказал он почти ласково, — я продаю машины двадцать восемь лет. Меня разводили профессионалы.

— Вы не обязаны верить. — Элеонора извлекла из пиджака тонкий планшет и положила на стол. — Но факт: вы уже испытали спонтанный переход. Без нашей помощи переходы будут учащаться. Однажды ваше сознание не найдёт дорогу назад и застрянет между реальностями. Поверьте, мистер Рэмси: по сравнению с этим ваша сердечная недостаточность — насморк.

Стюарт замер.

— Я не говорил вам про сердце.

— Вы вообще никому про него не говорили, — тихо сказала Элеонора. — Даже Маркусу Ли, когда он грозил вам увольнением. Особенно ему.

На планшете разворачивались колонки цифр, графики. Один график Стюарт понял без пояснений: ровная линия — и резкий пик, датированный вчерашним вечером. Тем самым часом. Той самой лужей.

— Уровень квантовой энтропии вашего сознания, — сказала Элеонора. — Вчерашний выброс мы зарегистрировали за сорок километров. Людей с такой природной предрасположенностью к переходам — единицы на поколение. Вы особенный, Стюарт.

Что-то дёрнулось в нём на этом слове — глубоко, под слоями цинизма, там, где давно было замуровано. Всю жизнь он был средним. Средний ученик. Средний работник. Средний муж — Сара заслуживала лучшего, и оба это знали, и она осталась. Никто. Никогда. Не называл его особенным.

— Дешёвый приём, — сказал он вслух. — «Вы особенный». Так продают гороскопы и таймшеры.

— Знаю, — согласилась Элеонора. — Я бы тоже не поверила. Поэтому предлагаю не верить, а измерить.

Она встала и подняла с пола небольшой кейс, которого Стюарт — он был готов поклясться — при входе у неё в руках не видел. Внутри, в ложементах из чего-то похожего на застывшую ртуть, лежал прибор с тонкими электродами.

— Первичная диагностика. Бесплатно. Пятнадцать минут. Мы измерим ваши квантовые параметры — и вы сами решите, разводка это или дверь.

Из кухни потянуло горелым. Стейк. Стейк умирал в духовке смертью храбрых, и Стюарту было плевать. Он смотрел на электроды, на женщину с заводской улыбкой и живыми виноватыми глазами, на экран, где десятки его самого ждали ответа.

Мотор под рёбрами провернулся с перебоем — раз, другой. Напомнил: подарочные годы, мистер Рэмси. Возврату и обмену не подлежат.

— Когда можно пройти диагностику?

— Прямо сейчас. — Элеонора улыбнулась, и на этот раз улыбка получилась почти человеческой. — Всё необходимое у меня с собой. Это займёт несколько минут. И, возможно, изменит всю оставшуюся вечность.

— Вечность, — повторил Стюарт. — Громко сказано для человека, которому кардиолог не гарантирует Рождество.

Он сел ровно, как велели. Прохладные электроды коснулись висков.

— Я готов, — сказал он.

И в погасшем экране телевизора, в чёрном стекле, где отражались комната, кресло и они двое, Стюарт увидел третьего.

За спиной Элеоноры, в углу, которого в его гостиной не было, стояло что-то высокое и тёмное. Без лица. С двумя точками холодного голубого света там, где полагается быть глазам. Оно не двигалось. Оно смотрело. На него.

Стюарт моргнул — и угол опустел.

А электроды на его висках вдруг стали горячими.

## Глава 2: Квантовая диагностика

Электроды на висках нагрелись — не до боли, до неправильности: так греется чужая ладонь, которую забыли убрать с твоего лица. Элеонора Штайн размещала датчики с хирургической точностью: виски, шея, основание черепа. Пальцы у неё были прохладные и уверенные, и работала она молча ровно до того момента, когда молчание стало бы невежливым.

— Наше устройство называется квантовый резонатор, — сказала она, закрепляя последний датчик. — Он считывает не электрические импульсы мозга. Он измеряет колебания на субатомном уровне вашего сознания — те, которыми вы связаны с другими версиями себя в параллельных ветвях.

— А страховка это покрывает? — спросил Стюарт.

— Ваша страховка, мистер Рэмси, не покрывает даже вашу текущую версию.

— Туше, — признал Стюарт.

— Постарайтесь не двигаться. Некоторые измерения так тонки, что на них влияет даже дыхание.

Он замер, уставившись на стену напротив — на обои, которые не менял пятнадцать лет. По обоям шли выцветшие вертикальные полосы, и Стюарт вдруг подумал, что пятнадцать лет смотрит на решётку. Изнутри.

Прибор в кейсе загудел — тихо, на самой границе слышимости, но гул этот отдавался не в ушах, а где-то за глазами, в кости.

— Вчера вы упомянули Иисуса, — сказал Стюарт, стараясь не шевелить челюстью лишний раз. — Давайте уж. Что общего у древних текстов с квантовой физикой, кроме того, что я не понимаю ни того ни другого?

— А вы задаёте правильные вопросы. — В её голосе мелькнуло что-то похожее на уважение. — Большинство клиентов спрашивают, как стать богаче, моложе и счастливее. Вы копаете глубже.

— Я не копаю. Я торгуюсь. Прежде чем подписать, всегда читай, что написано мелким шрифтом. Особенно если продавец обещает вечную жизнь и не оставляет визитку с адресом.

Элеонора сверилась с показаниями на экране и продолжила:

— Утерянные страницы Писания — не метафора. Много лет назад археологическая экспедиция в пещерах близ Наг-Хаммади, в Египте, обнаружила свитки, которых нет ни в одном каталоге. О ней не написал ни один журнал — ни научный, ни жёлтый. Позаботились. Формально свитки — часть апокрифических Евангелий. Фактически в них содержится то, что наука начала нащупывать только в двадцатом веке.

На экране резонатора ползли линии и колонки цифр. Элеонора читала их, как читают привычное меню.

— В этих текстах Иисус объяснял избранным ученикам то, что мы сегодня назвали бы квантовой природой реальности. «В доме Отца Моего обителей много» — это не про загробный мир, мистер Рэмси. Это топография. Он учил, что сознание способно переходить между обителями — между ветвями, — минуя страдание и смерть.

— Ага, — сказал Стюарт. — А Моисей, стало быть, открыл телепортацию, раз море перешёл.

Элеонора не улыбнулась. Наоборот — что-то в её лице закрылось, как жалюзи.

— И ещё он предупреждал, — произнесла она тише. — О тех, кто живёт в промежутках. Кто пытается присвоить себе переходы между мирами. В свитках их называют «нечистыми духами между обителями». Мы называем их Странниками.

— Странники, — повторил Стюарт.

Слово легло на язык знакомо, как имя одноклассника, которого сорок лет не вспоминал. Он был уверен, что слышит его впервые. Уверен — и знал, что врёт себе. Под рёбрами стянуло узлом, и мотор дал перебой, и на экране прибора что-то дёрнулось.

— Что это такое?

Элеонора помедлила — взвешивая на невидимых весах, сколько правды выдержит клиент.

— Сущности, существующие вне привычных измерений. Они питаются энергией сознания. И им очень не нравится, когда люди учатся ходить между мирами самостоятельно. — Она поправила датчик у него на шее. — Об остальном вам расскажет доктор Вейгер. Если решите продолжить. Сейчас — диагностика.

— И что, Иисус из Назарета разбирался в квантовой механике лучше нобелевских лауреатов? — Стюарт не скрывал скепсиса. Скепсис был последним поручнем, за который ещё можно было держаться, и он вцепился в него обеими руками.

— Мы не знаем, откуда у него это знание. Знаем одно: описанное в свитках с пугающей точностью совпадает с самыми свежими моделями мультивселенной. Он просто говорил на языке своей эпохи. Притчами. Притча — это упаковка. Товар внутри не устарел.

— Вы сейчас говорите как я на работе, — заметил Стюарт.

— Возможно, поэтому меня и отправили именно к вам.

Прибор внезапно выдал серию высоких сигналов — резких, коротких, как испуганная морзянка. Элеонора взглянула на экран, и впервые за вечер её лицо сделало то, чего не предусматривала заводская схема: она удивилась.

— Интересно, — прошептала она. — Очень интересно.

— «Интересно» в устах медика значит «хреново», — напрягся Стюарт. — Что там?

— Ваша квантовая восприимчивость выше средней. Значительно. — Она переставила один из датчиков ниже, к шее. — Если верить показаниям, вы совершали непроизвольные переходы задолго до вчерашнего вечера. Годами.

— Ерунда. Я бы запомнил.

— Не обязательно. Большинство переходов происходит во сне или на границе сна. Мозг подшивает их в папку «сновидения» и не отсвечивает. Скажите, у вас часто бывает дежавю?

Стюарт открыл рот, чтобы отрезать «нет», — и не отрезал.

Потому что — да. Годами. Перекрёсток, на котором он притормаживал за секунду до того, как на красный вылетал грузовик. Сны, после которых он час лежал, не понимая, почему в его спальне не пахнет морем. Телефон, к которому он тянулся за мгновение до звонка. Он списывал это на возраст, на нервы, на плохой сон. У человека всегда найдётся полка, куда сложить необъяснимое, — лишь бы не смотреть на него в упор.

— Бывает, — неохотно сказал он. — Как у всех.

— Не как у всех. — Элеонора повернула к нему экран. — Видите эти всплески? Микропереходы. Почти ежедневные. Ваше сознание годами гуляло по соседним ветвям, мистер Рэмси, — недалеко, на минуты, но регулярно. Это... редкость.

Она отключила прибор. Гул смолк — и Стюарт с изумлением ощутил тишину так, как ощущают исчезновение зубной боли: оказывается, этот фон звучал в нём всегда. Всю жизнь. Он просто не знал, что его слышит.

— Можно снять? — он указал на датчики.

— Конечно. Данные сохранены. И они впечатляющие.

Освободившись, Стюарт потёр виски. Голова была странно лёгкой, как комната после выноса мебели.

— Допустим, я поверил. Допустим, я прыгаю по мирам во сне, как блоха по псарне. Дальше что? Однажды не вернусь?

Элеонора убрала прибор, села напротив — ладони на коленях, симметрия по уровню — и посмотрела ему в глаза.

— Без контроля — да, риск растёт с каждым переходом. С нашей помощью вы научитесь управлять этим. И использовать. — Пауза. — Представьте ветвь, где десять лет назад вы приняли другое решение. Или двадцать. Где вы не потеряли жену. Не упустили то повышение. Не запустили сердце. Эти ветви существуют, Стюарт. Не в теории — физически. И ваше сознание умеет туда ходить.

Стюарт очень медленно поставил на стол стакан, к которому не притрагивался.

— Про жену я вам не говорил. И про повышение — про «ЭксельМоторс» — знали два человека: я и мой тогдашний босс. Он умер. — Голос у Стюарта стал ровный и нехороший. — Вы копались в моей жизни.

— Нам незачем копаться. Резонатор считывает не только текущее состояние сознания — он видит его историю. Узловые точки. Развилки, на которых ваша жизнь могла свернуть. — Элеонора выдержала его взгляд не моргнув. — Я знаю о ваших развилках больше, чем ваш священник. Если он у вас есть, в чём я сомневаюсь.

— Бога нет, — буркнул Стюарт. — Я проверял. Пятнадцать лет назад, в хосписе, каждый день по три раза.

И снова это. Тень сквозь заводскую улыбку: боль. Настоящая, живая, её боль — как будто он ударил не воздух, а её. Секунда — и жалюзи закрылись.

Она достала из внутреннего кармана тонкую металлическую пластину размером с кредитку и положила на стол между ними.

— Квантовый ключ. Настроен на частоту вашего сознания. Полный переход он не обеспечит — для этого нужна лаборатория, — но позволит заглянуть. В другую версию вашей жизни. Одну ночь.

Стюарт взял пластину. Она была тёплой — теплее комнаты, теплее его пальцев, живой температуры — и как будто едва заметно пульсировала, хотя лежала в ладони неподвижно.

— Как это работает?

— Перед сном положите под подушку. Ключ синхронизируется с сознанием в фазе быстрого сна, когда барьеры между ветвями тоньше всего. Вы будете воспринимать происходящее как очень ясный сон. Это не сон. Это подлинный опыт вашей альтернативной версии.

— И вы отдаёте эту штуку бесплатно. Без подписи кровью.

— Первая демонстрация всегда бесплатна. — Элеонора поднялась. — Понравится — обсудим полное подключение. Нет — вернёте ключ, и мы исчезнем из вашей жизни. Хотя, — она задержала на нём взгляд чуть дольше положенного, — второго варианта я не встречала ни разу.

У двери Стюарт спросил в её прямую серую спину:

— Последний вопрос. Почему я? У вас приборы, которые видят человека насквозь через полгорода. Зачем корпорации бессмертия шестидесятидвухлетний продавец машин с дохлым мотором?

Элеонора обернулась. И на этот раз она не стала прятать то, что проступило: сострадание пополам с виной — застарелой, обжитой виной, с которой не борются, а живут.

— Потому что вы стоите на развилке, Стюарт. Ваша линия в этой ветви подходит к концу — вы знаете это лучше меня. А в других ветвях у вас впереди... очень много. — Она помолчала. — И потому что ваш квантовый профиль почти идентичен профилю основателя нашей корпорации. Доктора Исаака Вейгера. Совпадение такой точности встречается... — она подбирала слово и выбрала самое честное: — не встречается.

С этим она шагнула в сумерки. Стюарт стоял на крыльце, пока она шла к дороге, и был почему-то уверен, что никакой машины там не окажется. Машина оказалась — тёмная, безупречная, беззвучная. Но он готов был поклясться, что секунду назад улица была пуста.

Вернувшись в гостиную, он обнаружил, что телевизор снова работает. Вилка лежала на полу. Экран жил.

По экрану неслись цифры — колонки, столбцы, каскады, сменяющиеся так быстро, что рябило. Стюарт подошёл ближе, пытаясь поймать закономерность, — и на долю секунды цифры пропали, а вместо них мигнул обрывок чего-то другого: зернистая картинка, кричащие цвета начала девяностых, студия с фанерными декорациями, человек в белом халате поверх кожаной куртки, подключённый проводами к ящику, похожему на микроволновку-переростка. Ведущий с причёской, устаревшей ещё до своего появления, что-то восторженно орал в камеру. Внизу экрана дрожала надпись: «КВАНТОВЫЕ ПРЫЖ...»

Кадр схлопнулся. Цифры вернулись.

— Это ещё что за хрень из телемагазина? — спросил Стюарт у экрана.

Экран погас. И в чёрном стекле Стюарт увидел не своё отражение.

Человек в стекле был им — и не им. Полные волосы. Ни мешков под глазами, ни второго подбородка. Лет на двадцать моложе — и на сто спокойнее: так выглядят люди, у которых ни разу в жизни не отказывал ни мотор, ни всё остальное. Другой Стюарт смотрел на него с тихой уверенностью и улыбался.

А за плечом другого Стюарта, в глубине отражения, стояло тёмное. Бесформенное. С двумя точками голубого холодного света. И смотрело оно не на того, молодого. Оно смотрело сквозь стекло — сюда. На этого. На настоящего.

Стюарт моргнул. Стекло очистилось. Металлическая карта в его руке стала горячей — не тёплой, горячей, как утюг через тряпку, — и медленно остывала, будто среагировала на что-то и теперь успокаивалась.

— Так, — сказал Стюарт Оскару. Кактус торчал на подоконнике с видом существа, которое всё это уже видело. — Вариантов два. Или я псих, или всё это правда. И знаешь, что хуже всего, Оскар? Я не могу решить, какой вариант мне нравится меньше.

Он доужинал углями, оставшимися от стейка, принял душ и долго стоял со стаканом у окна. Улица была пуста. Слишком пуста — так пусты бывают сцены за секунду до выхода актёра.

Чем дольше он думал, тем меньше безумия оставалось в услышанном. Параллельные вселенные — легальная физика, про это пишут в тех самых книжках, что пылятся у него на полке с сариных дней рождения. Суперпозиция — легальная физика. Если частица умеет быть в двух местах сразу, почему сознание — тоже, в конце концов, набор частиц — обязано сидеть в одной камере пожизненно?

Но Странники. И то, как она осеклась. И то, что не договаривала, — а она не договаривала, он чуял это профессионально: так молчат продавцы про перебитый пробег.

— Чушь собачья, — подытожил он вслух.

И положил карту под подушку. Ровно как инструктировали.

Погасил свет. Лёг, уверенный, что не уснёт до утра.

Сон взял его сразу — не подкрался, а именно взял, целиком, как берут с полки вещь, — и это был сон, который не был сном.

Стюарт открыл глаза в просторной светлой спальне. В панорамные окна лился утренний свет; за стеклом до горизонта лежал океан. Простыни касались кожи так, как никогда не касалось ничто из его гардероба, — и стоили, вероятно, как его месячная зарплата, причём каждая.

Он сел. Каждая деталь была осязаемой: фактура ткани, запах соли и кофе, крик чайки за окном. Сны так не умеют. Сны — экономные декораторы, они не прорисовывают швы на наволочке.

И ещё одно он понял не сразу, а поняв — задохнулся. В груди было тихо. Ни тяжести, ни мокрой тряпки, ни перебоев. Мотор работал так, как не работал уже лет десять, — вообще неслышно. Здоровье не чувствуется. Здоровье — это тишина. Он успел забыть, какая она оглушительная.

— Ты проснулся, дорогой?

Этот голос. Стюарт окаменел, не смея повернуться. Он знал этот голос до последней интонации. Пятнадцать лет он слышал его только в записи на старой видеокассете, которую так ни разу и не досмотрел до конца.

— Сара? — прошептал он, поворачиваясь.

Она стояла в дверях с подносом. Живая. Здоровая. Такая же, как в день свадьбы, только с несколькими серебряными прядями в тёмных волосах, — и эти пряди убили его наповал сильнее, чем вся молодость мира: значит, здесь у неё было время постареть. Ей дали время.

— А кого ты ждал в нашей спальне? — рассмеялась она, ставя поднос на столик. — У тебя лицо, как будто ты увидел привидение.

«Это ты у нас привидение, родная», — подумал Стюарт, а вслух не смог ничего.

Даже здесь, в этой идиллии, на самом краю зрения — в тени за дверной створкой — шевельнулось тёмное. Два огонька холодной голубизны. Он повернул голову — пусто.

«Они знают о тебе. Наблюдают», — прошла сквозь него мысль, чужая по звучанию, как объявление по вокзальному громкоговорителю.

— Просто... странный сон приснился, — выдавил он.

— Надеюсь, не кошмар. — Сара присела на край кровати и коснулась его щеки. Рука была тёплая. Настоящая. Он чуть не взвыл. — У тебя сегодня большой день. Презентация. Ты месяц готовился.

— Презентация, — эхом повторил Стюарт.

— Новый модельный ряд? Пресса? Губернатор обещал заехать? — Сара нахмурилась. — Стю, ты в порядке?

— В полном, — поспешно сказал он. — Дай мне минуту. Проснуться.

Она поцеловала его в щёку и вышла — проверить, как там Лиза и Майкл.

Лиза и Майкл.

У него здесь были дети.

Как только дверь закрылась, Стюарт метнулся к зеркалу. Оттуда смотрел человек из чёрного стекла телевизора: подтянутый, с шевелюрой, ухоженный. Шестьдесят с чем-то — и здоровых, крепких шестьдесят.

— Неплохо устроился, сукин сын, — сказал Стюарт своему отражению. Отражение согласилось.

На тумбочке лежал смартфон. Стюарт схватил его и стал листать — фото, письма, календарь, всё, что могло рассказать о жизни, которую он не прожил.

Фотографии: семья на яхте. Семья в горах. Лиза — семнадцать, глаза Сары, его улыбка, папка с документами в Стэнфорд. Майкл — пятнадцать, очки, на футболке уравнение Шрёдингера. Дом на побережье. Дилерский центр «Рэмси Моторс» — не салон, а целый квартал, — судя по почте, один из крупнейших в штате.

Он листал, и пальцы двигались сами, и один раз он поймал себя на жесте, которого за собой не знал: задумавшись, он потёр переносицу двумя пальцами — указательным и средним, сверху вниз, нажимом. Чужой жест. Удобный. Как разношенный чужой ботинок, который почему-то впору.

А потом попалось письмо, от которого веяло холодом даже сквозь это солнечное утро. Без обратного адреса. Тема: «Обнаружены аномалии».

«Мы зафиксировали необычную активность в квантовом поле вашего региона. Возможно проникновение Странников. Будьте настороже, доктор. И не забывайте о своей настоящей работе».

Доктор. Почему — доктор? В черновиках нашёлся неотправленный ответ, оборванный на полуслове: «...возобновляю работу над квантовым стабилизатором, но мне нужны данные брата по...»

По чему? Черновик обрывался. Какого ещё брата? У Стюарта Рэмси в жизни не было ни брата, ни сестры — он был поздним единственным ребёнком, выросшим в тихом доме, где родители уже устали разговаривать.

Он сел на край кровати. Пальцы сами продолжали листать галерею — и остановились на старом фото, оцифрованном с плёнки. Двадцать с лишним лет назад: он и Сара, молодые, перед скромным зданием с вывеской «Рэмси и Штайн Автосервис».

Штайн.

Как — Элеонора Штайн.

Рядом с ними стоял мужчина лет шестидесяти: короткая седая борода, проницательный взгляд, рука по-хозяйски на плече молодого Стюарта — и стояли эти двое одинаково, с одинаковым разворотом плеч, с одинаково склонённой головой, как отражения в криво поставленных зеркалах. Подпись: «С моим партнёром и наставником Исааком Штайном в день открытия первого сервиса».

Исаак Штайн. Исаак Вейгер — основатель «Закажи бессмертие на дом». Одно лицо? Он увеличил фото. Одно.

И ещё: на заднем плане, в тени здания, за спинами смеющихся людей, темнело размытое пятно. С двумя точками отблеска — там, где полагается быть глазам.

— Дорогой, ты не копаешься? — голос Сары из-за двери. — Опоздаем!

— Иду! — крикнул он, возвращая телефон на тумбочку. Пальцы не хотели его отпускать.

Внизу, на кухне, пахло вафлями и молотым кофе, и за столом сидели двое, при виде которых у Стюарта подкосились колени — пришлось сделать вид, что он поправляет ботинок.

— Пап, скажи ей, — с порога потребовал Майкл, не отрываясь от планшета. Очки съехали на кончик носа. — Скажи ей, что кот Шрёдингера — это не про кота. Она третий день зовёт Лапшу «квантовым котом», потому что он одновременно спит и просит жрать.

— Это эмпирическое наблюдение, — невозмутимо сказала Лиза, отбирая у брата сироп. — Папа, ты сегодня рвёшь всех на презентации или как обычно?

— Как обычно, — сказал Стюарт. Горло было узкое, слова пролезали с трудом. — То есть рву всех.

— Вот. Учись, ботаник, — Лиза ткнула брата локтем. — Уверенность продаёт.

— Папина цитата, — вздохнул Майкл. — У нас в доме одна книга — «Папины цитаты».

Стюарт смотрел на них — на девочку с глазами Сары и его собственной нахальной ухмылкой, на пацана, который в пятнадцать читал такое, что сам Стюарт не осилил бы и под дулом пистолета, — и думал, что где-то есть версия его, для которой это просто утро вторника. Обычное. Рядовое. Тот, другой Стюарт, наверняка иногда раздражается на них. Торопится. Отмахивается. Стюарту захотелось найти его в толпе версий и придушить.

— Пап, — Майкл вдруг поднял глаза от планшета, и взгляд у него был не пятнадцатилетний. — А дядя Исаак приедет на презентацию?

За столом что-то неуловимо изменилось — как меняется давление перед грозой. Сара, стоявшая у плиты, не обернулась, но лопатка в её руке замерла.

— Посмотрим, — сказал Стюарт наугад.

— Он обещал показать лабораторию, — гнул своё Майкл. — Ещё в прошлом году обещал.

— Майкл, — тихо сказала Сара. Одно слово. Мальчик уткнулся в планшет.

«Дядя», — отметил Стюарт, и слово легло в общую кучу к «доктору», «брату» и «стабилизатору». Куча росла и понемногу начинала складываться в контур — как тёмное пятно на старой фотографии, если долго вглядываться.

День пролетел как чужое кино, в котором его почему-то поставили на главную роль. Презентация — блестяще; речь, к счастью, кто-то заранее загнал в телесуфлёр. Губернатор жал руку. Журналисты снимали. Сотрудники смотрели с уважением, от которого Стюарт всё время хотел оглянуться — кому это они там.

А в середине речи с ним случилось то, чего он не планировал. Телесуфлёр вёл его по чужим гладким фразам — «инновации», «доверие», «семейные ценности бренда», — и вдруг Стюарт отодвинул микрофон на сантиметр и сказал от себя:

— Знаете, что я понял за столько лет в этом бизнесе? Люди приходят к нам не за машиной. Люди приходят за версией себя, у которой всё получилось. Мы продаём не железо. Мы продаём развилку.

Зал секунду молчал — а потом захлопал так, что зазвенели бокалы на фуршетных столах. Губернатор что-то восхищённо говорил ему на ухо про «формулу и слоган». Стюарт кивал и думал, что впервые в жизни сказал со сцены чистую правду — и никто, ни один человек в зале, не понял, о чём она.

Только один из официантов у дальней стены стоял неподвижно. Слишком неподвижно. И бокалы на его подносе не звенели.

А вечером они с Сарой остались одни на террасе над океаном, и солнце тонуло в воде, и она держала его за руку, и Стюарт плакал — беззвучно, впервые за пятнадцать лет, — а она не требовала объяснений.

— Просто идеальный день, — прошептал он. — Не хочу, чтобы он заканчивался.

Сара улыбнулась, но в глазах её мелькнуло странное понимание — как у человека, который знает расписание поездов.

— Каждый день заканчивается, Стю. Но начинается новый. Просто помни, какой выбор привёл тебя сюда. — Она помолчала и добавила другим тоном, тихим и твёрдым: — И что за эту реальность иногда приходится драться. С теми, кто хочет всё отнять.

— Сара, о чём ты...

Мир поплыл. Звуки ушли под воду, закатный свет размазался в оранжевую полосу.

— Сара!.. — собственный голос долетел откуда-то издалека.

— До свидания, любимый, — донеслось в ответ.

И последнее, что он увидел, проваливаясь: на террасу из тени выскользнула высокая тёмная фигура с холодными голубыми огнями глаз. Странник шёл к Саре. А Сара не испугалась. Сара повернулась к нему навстречу — спокойно и собранно, как поворачиваются к давнему противнику, с которым уже выходили один на один.

Стюарт проснулся в своей постели, в своём доме, в своей жизни. Рука сама нырнула под подушку: карта была там. Ледяная. Как отработавший своё аккумулятор.

Он сел. В груди снова стояла знакомая тяжесть, мотор постукивал с перебоями — всё вернулось на место, весь его хлам вернулся на место, — и внутри была пустота такого объёма, что в ней гуляло эхо.

Это не было сном. Сны не оставляют мышечной памяти чужих жестов. Он поймал себя на том, что сидит и трёт переносицу двумя пальцами. Сверху вниз. С нажимом.

Он разжал пальцы, как будто обжёгся.

Странники были там. В той идеальной жизни. Наблюдали. И Сара — та Сара — знала о них. И письмо. Доктор. Стабилизатор. Брат. И Исаак Штайн, который Исаак Вейгер, который стоял на фотографии, развернув плечи так же, как разворачивает их он сам.

На тумбочке засветился телефон — его старый, потёртый аппарат. Сообщение с неизвестного номера:

«Теперь вы понимаете, что мы предлагаем? Позвоните, когда будете готовы обсудить полное подключение. — Э.Ш.»

Стюарт сжал карту в кулаке. Металл медленно теплел от его руки — или не от руки.

Он вышел на крыльцо. Солнце вставало над пригородом, крася крыши в оранжевый. Обычная улица. Обычный вторник. Его реальность — тесная, ношеная, с дохлым мотором. Но подлинная. Или?..

Он набрал номер из вчерашней визитки. Элеонора ответила после первого гудка — так отвечают люди, которые сидят и ждут.

— Мне нужна вся правда, — сказал Стюарт без приветствия. — О вашей корпорации. О переходах. О свитках. — Он перевёл дыхание. — И о Странниках. Что это за твари и почему они пасли меня в той реальности. И ещё, Штайн. Кто такой Исаак Вейгер — мне. Только не говорите «никто». Я видел фотографию. Я стою на ней.

Тишина в трубке длилась три удара его неисправного сердца. Когда Элеонора заговорила, впервые за всё знакомство в её голосе не было ничего заводского:

— Приезжайте в штаб-квартиру. Адрес отправлю сообщением. Доктор Вейгер хочет встретиться с вами лично. — Пауза. — Вы задаёте правильные вопросы, Стюарт. Слишком правильные для первого дня. Впрочем... этого следовало ожидать. Именно от вас.

Связь оборвалась. Через секунду пришёл адрес: технопарк в получасе езды, о существовании которого Стюарт не подозревал.

Он вернулся в дом переодеться. Доставая из шкафа лучшую рубашку — ту, что берёг для особых случаев, не уточняя себе, каких: свадеб в его расписании не значилось, оставались похороны, — он поймал краем глаза движение. Резко обернулся.

Пусто. Шкаф, кровать, дверной проём.

Только Оскар на подоконнике стоял почему-то не так. Стюарт не смог бы объяснить, что значит «не так» для кактуса. Но он двадцать лет видел его боковым зрением каждое утро — и сегодня картинка не совпадала с архивом. На сантиметр. На градус. На одну ветвь.

Стюарт застегнул рубашку до горла, как броню.

— Ладно, — сказал он вслух — дому, кактусу, тому, что смотрело. — Хотите играть? Поехали. Только учтите: я двадцать восемь лет продаю подержанные тачки. Меня. Не разводят.

Где-то в стенах тихо, одобрительно щёлкнула остывающая батарея.

Или не батарея.

## Глава 3: Штаб-квартира

Маркус позвонил, когда Стюарт выезжал на трассу.

— Рэмси, ты на часы смотрел? Девять двадцать!

— Смотрел, — сказал Стюарт, перестраиваясь в левый ряд. — Хорошие часы. Ещё сарины.

— Ты где, мать твою?!

— На процедуре. Медицинской. — Стюарт послушал, как на том конце Маркус набирает воздух для тирады про последний квартал, и добавил: — Слушай, Маркус. Я двадцать восемь лет продаю людям жестянки, рассказывая, что это свобода. Ты продаёшь мне последний квартал, рассказывая, что это мотивация. Мы оба в одном бизнесе. Так что не звони мне до понедельника — у меня переговоры с поставщиком получше.

— Каким ещё поставщиком?!

— Бессмертия, — честно сказал Стюарт и сбросил вызов.

Телефон тут же завибрировал снова. Стюарт положил его экраном вниз на пассажирское сиденье и поймал себя на том, что улыбается. Впервые за много лет разговор с Маркусом доставил ему удовольствие. Возможно, потому, что впервые за много лет ему было куда опаздывать, кроме работы и кладбища.

Технопарк, которого он не знал, обнаружился ровно там, где обещал навигатор, — в получасе от дома, за промзоной, мимо которой Стюарт ездил лет двадцать, ни разу не повернув головы. Так, наверное, и прячут самое интересное: не за заборами, а за скукой.

Здание выросло перед ним внезапно — не «показалось из-за поворота», а именно выросло: секунду назад в лобовом стекле были только небо, сосны и их отражение, а потом отражение уплотнилось и стало фасадом. Штаб-квартира корпорации «Закажи бессмертие на дом» не значилась ни на одной карте. Издалека её поверхность сливалась с ландшафтом, отражая небо и деревья так, что глаз соскальзывал, не зацепившись.

Стюарт припарковал свой видавший виды седан на почти пустой стоянке и минуту сидел, разглядывая сооружение. Чем дольше смотрел, тем больше деталей проступало. Не стекло и не зеркало — поверхность выглядела твёрдой и текучей разом, как капот после идеальной полировки, если бы капот был размером с квартал.

— Метаматериалы, — сказал он вслух, вспоминая слово из одной сариной книжки. — Адаптивная маскировка. Военные о таком мечтают, значит, у военных такого нет. — Он прикинул профессионально: — Миллиарда полтора. Минимум. И это только фасад.

Контора, которая тратит полтора миллиарда на то, чтобы её не видели, не зарабатывает продажей подписок пенсионерам. Стюарт занёс это наблюдение в раздел «мелкий шрифт» и вылез из машины.

— Впечатляет, правда?

Стюарт вздрогнул. Рядом с машиной стоял мужчина в чёрном костюме, сидевшем на его фигуре идеально. Лицо молодое, а вот глаза — нет: глаза были усталые, как у ночного дальнобойщика, и постоянно двигались — стоянка, здание, кромка леса, снова стоянка.

— Дэниэл Кроуфорд, — представился он, протягивая руку. — Один из первых клиентов корпорации. А вы Стюарт Рэмси. Элеонора предупредила о вашем визите.

Рука была неожиданно холодной. Стюарт машинально глянул на его запястье — под манжетой белел медицинский браслет с чипом, из тех, что выдают сердечникам и эпилептикам.

— Откуда вы знаете, кто я?

— Здесь всех новеньких знают в лицо раньше, чем они доезжают, — Кроуфорд улыбнулся, но улыбка вышла короткой, как вспышка. Он говорил быстро, чуть быстрее нормального, проглатывая паузы, — так говорят люди, которые боятся, что их перебьют. Или что не успеют. — Вы к Вейгеру?

— У меня назначено.

— Ну да. У всех у нас было назначено. — Кроуфорд зашагал к зданию, жестом позвав за собой, и на ходу, не поворачивая головы, сказал тише: — Дам бесплатный совет, Рэмси. Когда старик начнёт рассказывать про обители и про свитки — а он начнёт, у него это отрепетировано до слёз, — задайте ему два вопроса. Первый: что случилось тридцать лет назад. Второй: кто лежал в первом резонаторе.

Стюарт сбился с шага.

— А что случилось тридцать лет назад?

— Понятия не имею, — Кроуфорд коротко хохотнул. — В том и прелесть. Я здесь шесть лет. Шесть лет, сорок два перехода. И знаете, что я усвоил? В этой лавочке всё честно, кроме одного: даты основания фирмы и списка учредителей. Как в любой лавочке, впрочем. — Он остановился у стены, в которой не было ни намёка на дверь. — И ещё. Если после переходов начнёте вспоминать то, чего с вами не было, — не молчите, как я. Скажите сразу. Это важно.

— А что бывает, если молчать?

Кроуфорд посмотрел на него, и на секунду быстрые глаза остановились.

— Начинаешь получать письма от самого себя, — сказал он. — И не всегда дружелюбные.

— Тогда встречный вопрос, — Стюарт остановился, вынуждая остановиться и его. — Шесть лет, сорок два перехода, медицинский браслет и глаза, как у человека, который спит по три часа. Почему вы ещё здесь, Кроуфорд? Дверь вон там. Точнее, была где-то там.

Кроуфорд хмыкнул — коротко, без веселья.

— А куда? — спросил он просто. — Вот смотрите. Там, — он неопределённо повёл подбородком в сторону, которая могла означать и лес, и город, и другую вселенную, — есть ветвь, где я не подписал один документ в две тысячи восемнадцатом. У меня там жена, ресторанчик и лабрадор по кличке Бисквит. Я провёл там суммарно девятнадцать суток — по два часа за раз. Я помню, как пахнет шерсть этого пса после дождя. — Он поднял на Стюарта остановившиеся глаза. — А теперь объясните мне, Рэмси, как с этим знанием жить снаружи. В мире, где документ подписан, ресторанчика нет, а на лабрадоров у меня аллергия. Отсюда не уходят, потому что здесь плохо. Отсюда не уходят, потому что только здесь есть форточка.

— Хреновая реклама, — сказал Стюарт.

— Лучшая, — возразил Кроуфорд. — Честная. Вы всё равно подпишете. Все подписывают. Вопрос только в том, будете ли вы, в отличие от меня, вовремя говорить вслух, что у вас в голове завелись жильцы.

Часть стены беззвучно ушла в сторону, открыв широкий проём. Изнутри плеснуло мягким рассеянным светом без видимого источника.

В холле их уже ждала Элеонора Штайн — всё в том же сером костюме, как будто костюм был не одеждой, а формой существования.

— Мистер Рэмси. Рада, что вы приехали. — Лёгкий кивок. — Вижу, вы познакомились с мистером Кроуфордом.

— Он развлекал меня загадками.

— Дэниэл — энтузиаст, — в её голосе прорезалось раздражение, тонкое, как волос. — Иногда он забывает, что клиентам положено постепенное ознакомление.

— Постепенное? — Стюарт хмыкнул. — Мэм, за два дня я посмотрел собственные похороны, пожил в чужой шкуре, обзавёлся жестами, которых у меня не было, и выяснил, что Иисус разбирался в квантовой механике. Куда уж постепеннее. Ведите к начальству.

Кроуфорд за спиной Элеоноры беззвучно поаплодировал и растворился в боковом коридоре.

Они пошли вглубь здания. Коридоры плавно изгибались, свет менял температуру от холодного к тёплому, пол незаметно вёл то вверх, то вниз, и уже через три поворота Стюарт понял, что не найдёт выход без провожатого. Он знал этот фокус. Так строят казино: чтобы человек забыл про время, про дверь и про то, сколько он уже проиграл.

— Архитектура у вас… гостеприимная, — заметил он. — В смысле — впускает лучше, чем выпускает.

— Пространство спроектировано так, чтобы снижать тревожность клиентов, — ровно сказала Элеонора.

— У меня оно её повышает.

— Значит, вы внимательнее большинства клиентов.

— Доктор освободится через десять минут, — сказала Элеонора, сверившись с чем-то невидимым. — Хотите пока увидеть, как это выглядит? Не в рекламе.

— Показывайте.

Она свернула в боковой коридор, приложила ладонь к стене — и стена стала прозрачной, как будто с неё смыли непрозрачность.

За ней лежал зал размером с ангар, залитый глубоким синим полусветом. Ровными рядами, как лодки у причала, стояли капсулы — вытянутые, обтекаемые, из материала, похожего на застывшую ртуть. Штук сорок. Возле каждой — стойка с экранами, на экранах дышали кривые: медленные волны, редкие пики.

В капсулах лежали люди.

Стюарт прилип к прозрачной стене. Ближе всех, метрах в пяти, лежала женщина лет семидесяти — седая, с лицом, сложенным в такую безмятежность, какой у бодрствующих не бывает. Губы её едва заметно шевелились. Она улыбалась. И по щеке её, огибая улыбку, ползла слеза.

— Что она сейчас… где она? — спросил Стюарт тихо, как в больничной палате.

— Судя по профилю — ветвь, где её сын не сел за руль пьяным в девяносто восьмом, — так же тихо ответила Элеонора. — Она проводит там каждый вторник и каждую пятницу. Два часа. Больше нельзя — черта.

— И вы это ей продаёте. Два часа в неделю с невъехавшим в столб сыном.

— Мы продаём ей эти два часа, — ровно сказала Элеонора, — потому что остальные сто шестьдесят шесть она согласна жить только при их наличии. До нас она дважды пыталась не жить вообще. — Пауза. — Осуждаете?

Стюарт смотрел на слезу, огибающую улыбку.

— Нет, — сказал он наконец. — Я двадцать восемь лет продаю людям машины, на которых они никуда не поедут, кроме работы. Кто я такой, чтобы осуждать торговлю вторниками. — Он отвернулся от стекла. — Но у меня вопрос. Она вернётся через два часа сюда — в мир, где сын всё-таки сел за руль. И как она это выдерживает?

— По-разному, — сказала Элеонора после паузы, которая была длиннее, чем требовалось. — Некоторые — хорошо. Некоторые начинают путать. Приносить сюда — оттуда. Жесты. Слова. Воспоминания, которых у них не было. Мы называем это просачиванием.

— А я называю это «начал вспоминать то, чего с тобой не было», — медленно проговорил Стюарт, слыша в голове быстрый голос Кроуфорда. — И что вы делаете с теми, кто путает?

— Ведём, — сказала Элеонора. — Внимательно.

Стена вернула себе непрозрачность так же беззвучно, как потеряла. Но синий свет ангара ещё долго стоял у Стюарта под веками — как след от вспышки.

Коридор завершился круглой комнатой без окон. Массивный стол тёмного дерева. Книжные шкафы. Пахло старой бумагой, канифолью и почему-то яблоками — запах, от которого у Стюарта необъяснимо и коротко сжало горло, как от мелодии из детства, которую не можешь вспомнить, но узнаёшь.

За столом сидел пожилой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой. Глаза у него были обычные, человеческие, серо-карие, в сетке морщин — и смотрели они на Стюарта так, как не смотрят на клиентов. Так смотрят на дверь, в которую тридцать лет боялись и надеялись, что постучат.

Стюарт узнал его мгновенно. Человек с фотографии. Партнёр и наставник. Исаак Штайн.

— Мистер Рэмси. Наконец-то, — голос был мягкий, глубокий, с лёгким акцентом, который Стюарт не смог привязать ни к одной стране. — Я ждал нашей встречи… очень долго.

«Очень долго» он произнёс не как вежливость. Он произнёс это как число, которое знает наизусть.

— Доктор Вейгер. — Стюарт кивнул. — У меня много вопросов.

— Разумеется. Присаживайтесь. Элеонора, будь добра, оставь нас.

Элеонора вышла; дверь затворилась так плотно, что стена будто срослась.

И тут Вейгер сделал это.

Задумавшись на секунду перед первым словом, он поднял руку и потёр переносицу — двумя пальцами, указательным и средним, сверху вниз, с нажимом.

Стюарт почувствовал, как у него холодеют кисти. Тот самый жест. Жест, который его собственная рука притащила из сна, как собака притаскивает с улицы чужую кость.

— Что-то не так? — спросил Вейгер, перехватив его взгляд.

— Пока не знаю, — медленно сказал Стюарт. — Вы мне скажите. Я видел вас, доктор. В той реальности, куда меня отправила ваша карточка. Фотография двадцатилетней давности: я, моя жена и вы. «Рэмси и Штайн Автосервис». Вы стояли, положив руку мне на плечо, и звали вас Исаак Штайн. — Он подался вперёд. — Так кто вы мне?

Вейгер молчал три секунды. Стюарт умел читать такие паузы: за двадцать восемь лет он выслушал тысячи покупателей, решающих, сколько правды сказать про свою кредитную историю.

— Мультивселенная бесконечна, мистер Рэмси, — произнёс наконец Вейгер. — В ней неизбежно существуют ветви, где мы с вами знакомы. Партнёры. Соседи. Враги. — Пауза. — Братья, если угодно. При бесконечном числе ветвей реализуются все конфигурации. Это математика, а не мистика.

— Угу, — сказал Стюарт. — А теперь то же самое, только правду.

Вейгер поднял на него глаза — и вдруг улыбнулся, тепло и горько разом.

— Мне говорили, что вас невозможно обдурить.

— Кто говорил?

— Ваш квантовый профиль, — Вейгер ушёл от ответа так гладко, что шов был почти незаметен. Почти. — Правда, мистер Рэмси, состоит из слоёв. Верхний слой я отдам вам сегодня. Нижние… вам придётся немного потерпеть. Не потому, что я жадный. Потому что нижние слои в неподготовленное сознание не помещаются — они его ломают. Я видел, как это происходит. Один раз. Мне хватило.

— Тридцать лет назад? — спросил Стюарт наугад, вспомнив Кроуфорда.

Вейгер не дрогнул лицом. Но его рука, лежавшая на столе, медленно, костяшка за костяшкой, сжалась в кулак и так же медленно разжалась.

— Верхний слой, — сказал он. — Начнём с него.

Он поднялся, подошёл к стене, и та отозвалась — панель отъехала, открыв встроенный сейф. Из сейфа Вейгер извлёк свёрток: ткань глубокого пурпура с золотой нитью, древняя на вид и безупречно сохранившаяся. С осторожностью человека, который делал это тысячу раз и до сих пор боится, он развернул ткань. Внутри лежал ветхий пергамент, покрытый письменами.

— Апокрифическое Евангелие от Фомы. Расширенная версия. Найдена в пещерах близ Наг-Хаммади — задолго до того, как вы услышали слово «квантовый» из телевизора. Не публиковалась никогда. То, что здесь написано, перевернуло бы представления о раннем христианстве — и о природе реальности.

— И что там написано?

— Слова, сказанные ученику наедине. О том, что «обителей много» — буквально. О том, что сознание способно переходить между ними. И о том, — Вейгер провёл пальцем в миллиметре над пергаментом, не касаясь, — что смерть — это не стена. Это неумение читать карту.

— То есть воскресение… — Стюарт не закончил, потому что фраза, которую он собирался произнести с издёвкой, на полпути перестала быть смешной.

— По этому тексту — да, — спокойно сказал Вейгер. — Он умер на кресте. В той линии — умер по-настоящему, без фокусов. Но его сознание к тому моменту было синхронизировано с таким множеством ветвей, что смерть тела в одной из них не оборвала его. Фокус сместился. А ученики, связанные с ним, ощутили присутствие оттуда — и назвали это воскресением, потому что другого слова у них не было. — Он бережно завернул пергамент. — Две тысячи лет человечество пересказывает друг другу инструкцию, принимая её за чудо.

— Складно, — сказал Стюарт. — А теперь вопрос от продавца. Откуда у плотника из провинции знание, до которого физики доползли только к двадцатому веку? Кто ему рассказал?

Вейгер убрал свёрток в сейф, и панель закрылась. Он ответил не сразу.

— Это правильный вопрос, мистер Рэмси. Возможно, главный. У меня есть три гипотезы, и все три мне не нравятся. Первая: гений, интуиция, статистическая флуктуация — раз в тысячелетие рождается мозг, который видит устройство мира напрямую. Скучно, но возможно. Вторая: он сам научился переходить — первым из людей — и знание принёс из ветвей, где наука ушла дальше.

— А третья?

— А третья — что его научили, — сказал Вейгер. — И тогда встаёт вопрос: кто. И зачем учитель две тысячи лет не показывается. И почему в том же тексте, через страницу после инструкции, идёт предупреждение.

— О нечистых духах между обителями, — сказал Стюарт. — Элеонора цитировала.

— «Не всякий, кто ходит между домами, зван в них», — процитировал Вейгер по памяти, глядя куда-то за плечо Стюарта. — «Иные ходят, чтобы войти в спящего». Это тоже там написано, мистер Рэмси. Той же рукой. И я тридцать лет не могу решить, что страшнее: если это метафора — или если это протокол безопасности.

— Ладно. Допустим. — Стюарт откинулся в кресле. — Объясните механику. Ваша Элеонора говорит: переходы, синхронизация. Как это работает — без притч?

Вейгер вернулся за стол.

— Мы ничего не перемещаем, мистер Рэмси. Ваше сознание уже существует во всех ветвях — просто в обычном состоянии вы воспринимаете одну линию за раз. Как радиоприёмник: эфир полон станций, а слышите вы ту, на которую настроены. Мы расширяем диапазон. Учим приёмник ловить соседние частоты. А со временем — переключаться на них.

— И это ваше бессмертие? Когда тут станция закроется — переехать на соседнюю?

— Грубо, но по существу верно. Если сознание синхронизировано с достаточным числом версий, смерть тела в одной линии перестаёт быть концом. Фокус восприятия смещается туда, где вы живы. И так — сколько угодно долго.

Стюарт помолчал, обкатывая это. Мотор под рёбрами постукивал своё: подарочные годы, подарочные годы.

— Цена, — сказал он. — В моём бизнесе, когда товар слишком хорош, смотрят на цену и на мелкий шрифт. Элеонора вчера проговорилась про риск застрять. Кроуфорд сегодня носит медицинский браслет и разговаривает, как человек, у которого в голове тесно. Что в мелком шрифте, доктор?

Вейгер кивнул — не как продавец, которого поймали, а как учитель, дождавшийся правильного вопроса.

— Диссоциация, — сказал он. — Есть черта, мистер Рэмси. До неё синхронизация обратима: не понравилось — отключаем, вы возвращаетесь к обычному восприятию. После неё — нет. Сознание, привыкшее к множеству, не помещается обратно в единицу. Это как если бы птица, научившаяся летать, решила вернуться в яйцо. Технически возможно. Фактически — травма, от которой не все оправляются.

— А если пересечь черту неправильно?

— Тогда личность расслаивается между ветвями. Человек перестаёт понимать, какая из его жизней настоящая. В худшем случае — перестаёт быть человеком в каком-либо связном смысле. — Вейгер смотрел ему прямо в глаза. — Я обязан сказать вам это до любых бумаг. Наша технология убивала. Не «может убить». Убивала.

— Кого?

Пауза. Кулак. Костяшка за костяшкой.

— Нижний слой, мистер Рэмси, — тихо сказал Вейгер. — Потерпите.

Стюарт смотрел на этого человека — на его человеческие усталые глаза, на бороду, на руку, которая сжималась и разжималась, — и профессиональное чутьё выдавало ему странный, невозможный диагноз. Вейгер не врал. Вейгер именно что не врал — он резал правду на порции, как режут еду тяжелобольному, и в этом было не коварство, а страх. Старик боялся. Не Стюарта. За Стюарта.

Так не боятся за клиентов.

— Что от меня нужно? — спросил Стюарт после долгой паузы.

— Для начала — полное сканирование. Детальная карта нейронных связей, настройка резонатора на вашу частоту. Процедура безболезненна, около часа. Завтра в девять утра, если вы готовы. Потом — недельный протокол постепенной синхронизации.

— А если я передумаю посреди?

— До черты — разворачиваемся в любой момент. Я лично буду следить, чтобы вы к ней не приближались быстрее, чем нужно. — Вейгер поднялся, провожая. — И вот что, Стюарт…

Он впервые назвал его по имени, и имя легло в его голосе так обжито, будто он произносил его всю жизнь.

— …вы стоите на пороге самой большой перемены, какая случалась с человеком. Я не обещаю, что будет не страшно. Обещаю одно: вам — я врать не стану. Буду молчать, где обязан. Но не врать.

— Все так говорят, — сказал Стюарт.

— Знаю, — сказал Вейгер. — Я и научил.

Он осёкся — на полслова, на выдох, — и Стюарт увидел, как за серо-карими глазами что-то захлопнулось, как та панель в стене. Фраза повисла между ними, недоговорённая и оттого оглушительная.

— Кого научили? — очень ровно спросил Стюарт.

— Продавцов, — сказал Вейгер после крошечной паузы. — Мы все кого-то учим, мистер Рэмси. До завтра. Девять утра.

В холле его перехватила Элеонора и повела к выходу, который сформировался в стене так же беззвучно, как раньше вход.

— У меня впечатление, что вы с доктором нашли общий язык, — заметила она на парковке.

— У меня впечатление, что ваш доктор разговаривает со мной как с минным полем, — ответил Стюарт. — Осторожно и по нарисованной карте.

Элеонора не стала спорить. Это само по себе было ответом.

— Один совет, — сказала она. — Перед завтрашним сканированием испытайте ключ ещё раз. Посмотрите другую версию своей жизни. Не витрину — вы уже видели витрину. Что-нибудь… с другого склада. Решение стоит принимать с открытыми глазами.

— А вы всем клиентам советуете заглянуть на склад некондиции?

— Нет, — сказала Элеонора Штайн, и заводская улыбка на этот раз не включилась вовсе. — Только вам.

Она пошла к зданию. Стюарт смотрел ей вслед и уже открывал дверцу машины, когда она обернулась:

— И будьте осторожны, Стюарт. Не всем нравится, что эта технология существует. Есть структуры, которые предпочли бы держать людей в одной-единственной реальности. Некоторые из них носят галстуки и служебные удостоверения. Некоторые только притворяются, что носят.

— Это как понимать?

— Как прогноз погоды, — сказала она. — До завтра.

Выезжая со стоянки, Стюарт бросил взгляд в зеркало заднего вида — и ударил по тормозам.

У кромки леса, окаймлявшего территорию, стоял Дэниэл Кроуфорд. Но не тот, с парковки. Этот был старше, высохший, костюм висел на нём мешком, а сам он был какой-то неплотный — сквозь него, как сквозь несвежую плёнку, просвечивали стволы сосен. Он смотрел прямо на Стюарта и беззвучно, старательно артикулировал что-то — три слова, одни и те же, по кругу.

Стюарт, двадцать восемь лет читавший по губам покупателей, шепчущихся с жёнами у капота, разобрал их со второго повтора.

«Спроси. Про. Брата».

Он моргнул — у кромки леса стояли только сосны.

Всю дорогу домой руки на руле были чужими и мокрыми. На выезде из технопарка, у знака «уступи дорогу», в зеркале мелькнул чёрный седан — вынырнул из ниоткуда, повисел три перекрёстка на дистанции ровно в двести метров, не приближаясь и не отставая, как приклеенный, — и на четвёртом исчез. Стюарт нарочно свернул дважды не туда. Седан не появился. От этого было не легче: хорошая слежка и не должна появляться.

Дома, едва он повернул ключ, зазвонил городской телефон — древний аппарат, который Стюарт держал из суеверия. По городскому ему звонили только из двух мест: с работы и из клиники.

— Мистер Рэмси? Доктор Липман. — Голос у кардиолога был тот самый, специально обученный: ровный, как каталка. — Пришли ваши анализы за прошлый месяц. Нам нужно увидеться на этой неделе. Не в следующем месяце, мистер Рэмси. На этой неделе.

— Насколько всё весело, док?

— По телефону я таких разговоров не веду.

— Док, — сказал Стюарт, глядя на Оскара, — мне шестьдесят два, я вдовец, и вчера я видел собственный труп. Удивить меня сложно. Скажите цифру.

Липман помолчал. Потом сказал — не цифру, хуже:

— Приходите с кем-нибудь из близких.

Стюарт положил трубку очень аккуратно, как кладут гранату.

— Слыхал, Оскар? — сказал он. — С кем-нибудь из близких. Придётся тебя нести. Купим тебе галстук.

Он налил себе виски, купленного для Элеоноры, выпил стоя, налил второй и сел напротив тёмного телевизора, как напротив собеседника.

— Итак, — сказал он экрану. — Что мы имеем. Старик, который смотрит на меня, как на воскресшего. Жест, который перелез ко мне из чужой жизни. Фотография, где он держит руку на моём плече. Мальчишка из сна, зовущий его дядей. Письмо про «данные брата». И полупрозрачный парень, который советует спросить про брата. — Он отхлебнул. — Оскар, ты у нас квантовый организм. Есть версии?

Кактус хранил нейтралитет. За двадцать лет совместной жизни это была его самая последовательная черта, и сегодня Стюарт был ему за неё особенно благодарен: хоть кто-то в этой истории не менял показаний.

— Вот и у меня одна, — сказал Стюарт. — И она мне не нравится. Потому что если она верна, то главный вопрос не «кто он мне». Главный вопрос — почему я этого не помню.

Он повертел в пальцах металлическую карту. Она была тёплой — и теплела с каждой секундой, как будто подслушивала и соглашалась.

Элеонора сказала: посмотрите что-нибудь с другого склада. Не витрину.

— Ладно, — сказал Стюарт. — Показывайте некондицию.

Он прошёл в спальню, лёг не раздеваясь и сунул карту под подушку. Сон пришёл сразу, как вчера, — целиком, без предисловий.

И первым, что он услышал по ту сторону, был телефонный звонок и собственный голос — усталый, властный, незнакомый:

— Рэмси слушает. Что у вас там опять с Квантолином?

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru