# Я выбрала не того жениха (фрагмент)

Кристина Воронцова

Свадьба через десять минут. Триста гостей, безупречное платье, идеальный жених из хорошей семьи — Вероника всё сделала правильно. Слишком правильно. И тут открывается дверь комнаты невесты, и на пороге встаёт тот, кого она три года назад похоронила в своём сердце и запретила себе вспоминать. Один взгляд — и рушится вся выстроенная жизнь. Даниил вернулся не для того, чтобы поздравить. Он привёз правду о той ночи, после которой исчез без единого слова. Теперь у Вероники есть ровно столько времени, сколько играет свадебный марш, чтобы решить: прожить правильную жизнь до последнего вздоха или наконец-то прожить свою. Но у идеальной семьи жениха на этот счёт свои планы — и они куда страшнее разбитого сердца.

# Я выбрала не того жениха. Кристина Воронцова

## Глава 1. Десять минут до «да»

Платье сидело так, будто его сшили не по меркам, а по самому её телу — по каждому вдоху, по каждой сдержанной мысли. Вероника стояла перед высоким зеркалом в комнате невесты и смотрела на женщину напротив, не узнавая её. Та женщина была спокойна. Та женщина через десять минут должна была выйти к трёмстам гостям и сказать «да» самому правильному мужчине в своей жизни.

— Ника, ты как каменная, — сестра Лера поправила ей фату дрожащими пальцами. — Улыбнись хоть немного. Ты замуж выходишь, а не на казнь идёшь.

— Я улыбаюсь, — ответила Вероника и действительно растянула губы.

— Это не улыбка. Это то, что ты делаешь на переговорах, когда собираешься кого-то мягко разорить.

Вероника усмехнулась — вот теперь по-настоящему. Лера всегда видела её насквозь, с самого детства, когда они делили одну комнату и один страх перед вечно недовольной матерью. И именно поэтому сестре она никогда не рассказывала всей правды. Ни про переговоры, ни про Артёма, ни про ту ночь три года назад, после которой она разучилась плакать.

Дверь без стука открылась, и вошла Инна Викторовна — мать, распорядительница судеб, женщина, которая планировала эту свадьбу так, будто от неё зависела репутация целого государства.

— Девочки, две минуты до выхода фотографа, — сказала она, окидывая дочь оценивающим взглядом, каким проверяют, ровно ли висит картина. — Ника, спину прямее. Верейские не любят сутулых невест.

— Верейские вообще много чего не любят, — тихо заметила Лера.

— Верейские, — отчеканила мать, — дали этой семье то, чего мы двадцать лет не могли добиться сами. Артём — подарок, а не человек, которого нужно терпеть. Запомни это, Валерия, пока не поздно и тебе искать приличную партию.

Вероника молча смотрела в зеркало. Артём и правда был подарком — из тех, что выбирают в дорогом магазине с закрытыми глазами и не могут ошибиться. Красивый, надёжный, из семьи, где никто никогда не повышал голос, потому что деньги позволяли говорить шёпотом. Он ни разу её не обидел. Ни разу не подвёл. Ни разу не заставил сердце сбиться с ровного делового ритма — и в этом, если честно, было что-то почти успокаивающее.

— Мам, оставь нас на минуту, — попросила Вероника. — Я хочу перед выходом просто подышать.

Инна Викторовна поджала губы, но кивнула — сегодня она была готова уступать в мелочах, потому что в главном давно победила. Когда дверь за ней закрылась, Лера присела на подлокотник кресла и взяла сестру за холодную руку.

— Ты счастлива? — спросила она без своей обычной иронии. — Только честно. Мне одной, здесь, за минуту до того, как всё станет необратимым.

Вероника хотела ответить сразу, как отвечала всегда — уверенно, по-деловому, закрывая тему. Но слова застряли. За окном играл струнный квартет, где-то в зале смеялись гости, пахло белыми пионами, которых она терпеть не могла, но которые так любила мать жениха.

— Я спокойна, — наконец сказала она. — Это ведь почти то же самое.

— Нет, — тихо возразила Лера. — Это совсем не то же самое.

Струнный квартет смолк. Через несколько секунд должен был зазвучать марш, и распорядитель постучит в дверь, и всё покатится по идеально расчерченному сценарию, где для Вероники была отведена одна-единственная роль — счастливой невесты.

В дверь действительно постучали. Но как-то не так — коротко, резко, будто человек по ту сторону не спрашивал разрешения, а предупреждал.

— Уже иду, — отозвалась Вероника, поднимаясь и расправляя шлейф.

Дверь открылась.

И на пороге стоял не распорядитель.

Мир качнулся, как палуба под ногами. Вероника узнала его раньше, чем успела вдохнуть, — узнала не лицом, а той старой, давно заваленной камнями частью себя, которую она три года назад заперла и поклялась никогда не открывать. Даниил. Тот, кого она мысленно похоронила, отпела и запретила себе оплакивать. Тот, кто однажды ночью исчез из её жизни, не оставив ни записки, ни объяснения, ни трещины, за которую можно было бы держаться.

Он стоял в дверях в тёмном пиджаке, будто один из гостей, но смотрел так, как не смотрит ни один гость, — жадно, отчаянно, с той болью, которую нельзя ни сыграть, ни забыть. За три года он стал старше, жёстче, у виска пролегла тонкая седая прядь. Но глаза остались прежними. И эти глаза сейчас говорили ей всё то, чего он не сказал тогда.

— Ника, — произнёс он одними губами, будто пробуя её имя на прочность.

— Кто там? — обернулась Лера и осеклась, переводя взгляд с сестры на незнакомца и обратно, чувствуя, как воздух в комнате становится плотным и опасным.

Вероника не ответила. Она не могла. За стеной грянул свадебный марш — торжественный, неотвратимый, зовущий её к алтарю, к правильной жизни, к человеку, которого выбрала не она, а обстоятельства. А здесь, в трёх шагах, стоял человек, ради которого когда-то она была готова сжечь всё дотла.

Один взгляд. Всего один взгляд — и она поняла, что уже не выйдет к алтарю прежней.

## Глава 2. Три года молчания

— Выйди, — сказала Вероника, и собственный голос показался ей чужим. — Лера, выйди, пожалуйста. И задержи маму. Придумай что угодно. Порванный шлейф, обморок, конец света — что угодно.

Сестра открыла было рот, но, взглянув на лицо Вероники, молча кивнула и выскользнула в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Марш за стеной оборвался на середине — распорядитель, видимо, понял, что невеста задерживается, и дал музыкантам знак начать сначала. У неё была отсрочка. Минута, может, две. Целая жизнь, если считать по тому, как колотилось сердце.

Даниил шагнул в комнату. Она инстинктивно отступила, зашуршав шлейфом по паркету, и вскинула руку — не подходи.

— Как ты вообще сюда попал? — спросила она. — Здесь охрана. Здесь список гостей на триста человек, и тебя в нём точно нет.

— Я в списке персонала, — ответил он спокойно. — Помогал заносить цветы. Твоя будущая свекровь заказала слишком много пионов и слишком мало грузчиков.

— Ты пробрался на мою свадьбу под видом грузчика.

— Я пробрался на твою свадьбу, потому что другого способа поговорить с тобой у меня не было, — он говорил тихо, но каждое слово будто вбивал. — Ты сменила номер. Сменила квартиру. Твоя мать спускает на меня собак при одном упоминании моего имени. Три года, Ника. Я три года искал способ сказать тебе одну вещь, и вот у меня осталось на неё, кажется, полторы минуты.

— А мне не нужны твои вещи! — она сама испугалась, как громко это прозвучало, и заставила себя понизить голос. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Там триста человек. Там мой жених. Там вся моя жизнь выстроена по кирпичику, и ты пришёл толкнуть эту стену за десять минут до конца стройки.

— Я пришёл сказать, что не бросал тебя.

Слова упали в тишину, как камень в стоячую воду. Вероника застыла. Три года она объясняла себе его исчезновение единственным доступным способом: он ушёл, потому что испугался, потому что она оказалась ему не по силам, потому что мужчины всегда уходят, когда становится по-настоящему. Она построила на этом объяснении всю свою новую броню. И вот он одной фразой пробил в этой броне дыру.

— Не смей, — прошептала она. — Не смей приходить сюда и переписывать историю. Ты исчез. Ночью. Без слова. Я ждала тебя у того дурацкого фонаря на набережной три часа под дождём, а потом ещё три недели у телефона. Тебя не было. Просто не было. Это не переписывается, Даня.

Он вздрогнул, когда она впервые за три года назвала его по имени — тихим, домашним, тем самым.

— В ту ночь ко мне приехали люди твоего будущего свёкра, — сказал он, и голос его наконец дрогнул. — Николая Верейского. Тогда я ещё не знал, что он твой будущий свёкор, — я вообще не знал этой фамилии. Мне показали бумаги. На отца. На его завод, который висел на кредитах Верейского. И объяснили очень доходчиво: либо я исчезаю из твоей жизни в ту же ночь и навсегда, либо мой отец садится, а завод, где работают четыреста человек, идёт с молотка. У меня было двадцать минут на решение, Ника. Двадцать минут — и ни одного шанса объясниться так, чтобы не сделать хуже вам обоим.

— Ты лжёшь, — сказала она, но уже без прежней твёрдости. — Зачем Верейскому какой-то ты? Мы даже не были с ним тогда знакомы.

— Затем, что его сын уже положил на тебя глаз на той благотворительной ярмарке. Помнишь ярмарку, Ника? Ты была со мной, а он смотрел на тебя весь вечер. Верейские не привыкли, чтобы у их желаний была конкуренция. Проще всего убрать конкурента, когда у него отец по уши в твоих кредитах.

Вероника опустилась на край кресла, не думая о платье, о шлейфе, о том, что до алтаря осталось меньше времени, чем нужно, чтобы прийти в себя. Кусочки, которые три года не складывались, вдруг начали цепляться друг за друга с тошнотворной точностью. То, как быстро появился Артём — участливый, надёжный, всегда рядом. То, как настойчиво мать твердила, что это судьба. То, как легко Верейские приняли в семью девушку без имени и капитала, будто она была им зачем-то очень нужна.

— Почему сейчас? — спросила она глухо. — Три года ты молчал. Почему именно сейчас, за минуту до того, как я скажу «да»?

— Потому что отец умер в марте, — просто сказал Даниил. — Завода больше нет, продали за долги. Меня больше нечем держать. Мне больше нечего терять, кроме тебя. — Он сделал ещё шаг и присел перед ней на корточки, чтобы их глаза оказались вровень. — Я не прошу тебя выбежать со мной под дождь, Ника. Ты не та девочка у фонаря, я вижу. Ты стала сильнее, жёстче, ты научилась жить без меня — и это правильно. Я прошу об одном. Не говори «да» из-за лжи. Скажи «да», если ты его любишь, — и я уйду навсегда, клянусь, ты меня больше никогда не увидишь. Но не из-за того, что сделал его отец.

За дверью послышались голоса. Один из них — резкий, командный — принадлежал Инне Викторовне. Другой, ровный и холодный, Вероника узнала сразу, и по спине пробежал озноб. Это был голос Николая Верейского, отца жениха.

— …я сам с ней поговорю, — донеслось из коридора. — Оставьте нас.

Дверная ручка медленно повернулась.

## Глава 3. Кто дал тебе право выбирать

Даниил выпрямился в одно движение — быстро, бесшумно, как человек, привыкший исчезать. Но исчезать было уже некуда: дверь открылась, и в комнату невесты вошёл Николай Верейский. Высокий, седой, в костюме цвета мокрого асфальта, он остановился на пороге и обвёл взглядом сцену — бледную невесту в кресле и незваного мужчину рядом с ней. И на его лице не отразилось ни удивления, ни гнева. Только лёгкая, почти скучающая досада, с какой замечают на чистом полу нежданную грязь.

— Значит, всё-таки пробрался, — сказал он ровно, обращаясь к Даниилу. — Я предупреждал охрану. Ну надо же, три года прошло, а ты всё такой же упрямый. Весь в отца.

— Не смейте про отца, — тихо сказал Даниил.

— Как скажешь, — Верейский закрыл за собой дверь и повернул защёлку. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно. — Вероника, детка. Ты вся дрожишь. Этот человек тебе что-то наговорил? Не верь ни единому слову. Он появляется, когда его отец мёртв, а долги списаны, и рассказывает красивые сказки девушке в свадебном платье. Классический охотник за чужим счастьем.

Вероника поднялась. Медленно, придерживая шлейф, она встала так, чтобы оказаться между двумя мужчинами, и посмотрела на будущего свёкра прямо, без тени той почтительной улыбки, которую отрабатывала для его семьи целый год.

— Он сказал, что три года назад ваши люди приезжали к нему ночью, — произнесла она спокойно, и это спокойствие было страшнее любого крика. — Что показали бумаги на завод его отца. Что дали двадцать минут на то, чтобы исчезнуть из моей жизни. Это правда, Николай Аркадьевич?

Верейский вздохнул — устало, снисходительно, как вздыхают взрослые над капризом ребёнка.

— Правда, — сказал он, и от этой лёгкости, с которой он признался, у Вероники похолодели пальцы. — И знаешь что, детка? Это лучшее, что я для тебя сделал. Посмотри на себя. Посмотри, кем ты стала за эти три года. Партнёр в фирме, квартира на Мойке, имя, вес. А кем бы ты стала с ним? Женой сына банкрота. Считала бы копейки в съёмной двушке где-нибудь на окраине. Я не разрушил твою жизнь, Вероника. Я её построил. И сегодня ты за это скажешь моему сыну «да».

— Вы решали за меня, — сказала она. — Вы всё решили за меня, а мне оставили только красивую обёртку и слово «судьба» в устах моей матери. Она ведь тоже знала, да? Мама знала.

Верейский не ответил. Но молчание было ответом красноречивее любых слов, и Вероника почувствовала, как последняя опора уходит у неё из-под ног. Мать. Родная мать продала её будущее за квартиру на Мойке и место в приличной семье, и три года смотрела ей в глаза, называя это счастьем.

— Ника, — тихо позвал Даниил. — Он врёт в одном. Ты не была бы несчастна со мной. Бедна — возможно. Несчастна — никогда. Но сейчас дело не во мне. Дело в том, что тебя всю жизнь ставили перед выбором, который на самом деле был не твой. Хоть один раз выбери сама. Даже если выберешь не меня.

За дверью снова заиграл марш — в третий раз, и распорядитель уже отчаянно колотил в дверь: «Вероника Сергеевна, гости волнуются, пора!» А внутри, в запертой комнате, стояли трое, и от того, что сейчас скажет женщина в белом платье, зависело куда больше, чем три жизни.

Николай Верейский шагнул к ней и понизил голос до вкрадчивого шёпота, в котором лязгнул металл.

— Подумай хорошо, детка, прежде чем делать глупость. У твоей матери есть кредит, который я в любой момент могу потребовать назад. У твоей фирмы есть контракты, которые держатся на моём слове. У этого героя, — он кивнул на Даниила, — есть привычка появляться там, где его не ждут, и очень хрупкое здоровье, о котором я могу внезапно позаботиться. Ты умная девочка. Ты умеешь считать. Так посчитай, что ты потеряешь, если сейчас откроешь эту дверь и выйдешь не к моему сыну.

Вероника молчала. Она смотрела то на будущего свёкра, спокойно и буднично перечислявшего свои угрозы, то на человека, которого у неё украли три года назад, то на запертую дверь, за которой её ждала правильная, безопасная, чужая жизнь. Всё, что она строила, всё, чем гордилась, оказалось не её постройкой — а тщательно оформленной клеткой с золочёными прутьями.

Она сделала глубокий вдох. Впервые за это утро — по-настоящему, до самого дна лёгких. И в этом вдохе было что-то новое, чего не было ни минуту назад, — что-то очень похожее на свободу и очень похожее на страх.

Вероника подошла к двери, повернула защёлку и взялась за холодную латунную ручку. За спиной у неё двое мужчин замерли, не дыша. Марш гремел на весь зал, триста гостей поднимались со своих мест, поворачиваясь к входу, мать вытягивала шею в первом ряду, а где-то у алтаря идеальный жених поправлял манжеты и улыбался безупречной улыбкой человека, уверенного, что мир устроен так, как выгодно его семье.

Вероника распахнула дверь и шагнула на порог — в свет, в музыку, в три сотни устремлённых на неё лиц.

И, глядя прямо на алтарь, где её ждал не тот жених, она открыла рот, чтобы сказать то, чего от неё не ждал в этом зале никто.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru